"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ) - Семёнова Мария Васильевна

Мхабр с Динарком немедленно встрепенулись и сели, продирая глаза и силясь спросонья что-то сообразить. Оба, как и Пёс, только-только легли.

– Ты что же это делаешь, болван разнесчастный!.. – первым насел на него халисунец. – Дубина, сопляк репоголовый, шишка еловая!.. Плясать взялся посреди ночи?..

Смущённый Пёс молча выслушивал многопетельные поношения. Несправедливыми их никак нельзя было назвать.

– Хватит ругать парня, Динарк, – проговорил Мхабр. В душном забое его полуголое тело лоснилось, как выточенное из блестяще-чёрного камня кровавика, и Псу опять показалось: сейчас, вот сейчас он вспомнит нечто очень важное… Однако смутное видение забрезжило и исчезло, он лишь натолкнулся на обвиняющий взгляд халисунца. Пёс не знал, что с калеки была Мхабром взята жестокая клятва: если, мол, венн когда-нибудь и проведает о его слишком щедром подарке, то не от Динарка. А мономатанец продолжал: – Ты, я вижу, зря времени не теряешь. Правду ли говорят, будто тебя заковали и выжгли клеймо за то, что ты кому-то возле отвалов голову проломил?

Серый Пёс давно не считал себя обязанным отвечать всякому, кто его брался расспрашивать. Но сехаба говорил так, словно имел на то право. Так говорят только наделённые Правдой Вождя. Вдобавок Пёс чувствовал себя виноватым: помешал людям спать. Он нехотя буркнул:

– Может, и проломил…

Мхабр усмехнулся:

– А двигаешься, словно никогда крови человеческой не видал и видеть не хочешь.

– Что?..

– Ты муху-то не сумеешь прихлопнуть, если ноги будешь ставить так, как сейчас. И дышать, как сейчас дышишь.

Пёс на это мог бы возразить, что злополучный Сфенгар был даже не единственным, чью душу ему довелось отправить на святой суд Небес. Первым стал молодой воин-сегван: в ночь предательства человек Людоеда ловил за волосы мать, но встретил копьё двенадцатилетнего сына. Сегван уже замахивался мечом, однако лёгкое охотничье копьецо оказалось проворнее… Глупо, впрочем, было бы хвалиться тем, что случилось давно. И объяснялось отнюдь не умением и мастерством, а отчаянной яростью мальчишки, вступившегося за мать. Лучше вспомнить, как бестолково он пытался расквасить морду Волчонку. Каким жгуче-неожиданным оказался удар кнута Гвалиора, прекративший их драку. Как позже он не сумел отбиться от надсмотрщиков, когда его подвешивали на стене… И Пёс промолчал, соглашаясь и признавая, что Мхабр молвил сущую правду.

Сехаба тяжело поднялся. Чёрного исполина, выросшего под жарким солнцем Мономатаны, рудничный кашель приканчивал буквально на глазах. Выносливость и прежняя сила исчезали день ото дня. Скоро, очень скоро Хозяйка Тьма отпустит его душу в Прохладную Тень… Но Мхабр выпрямился и повёл плечами, и в его осанке появилось грозное величие, по которому люди безошибочно узнают вождя. Даже голого, исхудалого и в кандалах. Он сказал:

– Я был воином. Вот смотри, как это делается у нас…

С тобой хоть однажды было такое? Чтоб небо кружилось над головою, Чтоб чёрные точки перед глазами Метались огненными роями? Чтоб воздух горло палил на вдохе, Не достигая бьющихся лёгких, И на лопатках прела рубаха, Мокрая от безотчётного страха? И ты сознаёшь: свалилось на темя Такое, что вылечит только время, Но в завтра тебе заглядывать жутко, Ты хочешь вернуть минувшие сутки, Где было уютно и так тепло, Где ЭТО еще не произошло… …Бывало? И длилось больше чем миг? Тогда ты Отчаяние постиг.

7. Последний привет

Как утверждали сведущие люди, некогда здесь грохотал подземный поток. Много лет назад умелые проходчики отвели его в сторону; тогда ещё не были построены водяные мельницы, и вода только мешала. Осушенное русло потока – несколько больших залов, соединённых между собой «дудками»,[21] – теперь вовсю использовалось людьми. В наклонных колодцах вырубили ступени, в отвесных поставили скрипучие лестницы и подъёмники для руды. В залах, где некогда покоились не видевшие света озёра, после спуска воды начали было стёсывать камень, выравнивая полы, загромождённые упавшими глыбами. Но отступились, вовремя осознав непомерную огромность работы. Это был труд на десять поколений вперёд. Его бы, несомненно, предприняли, пожелай Хозяева устроить в залах дворцы. Но потомки первых старателей предпочитали жить сейчас, а не в сомнительном будущем, и к тому же почти не показывались на руднике. И затею с полами благополучно забросили, ограничившись деревянными мостками, опиравшимися где на подтёсанную скалу, где на прочные сваи. Однако в некоторых нижних залах сохранились участки, обработанные ещё тогда, в старину. И, как водится, рудничная молва наделяла эти клочки ровной скалы особыми свойствами и едва ли не святостью. Предание гласило, будто здесь, каждый в своё время, трудились и Горбатый Рудокоп, и Белый Каменотёс. Потому-то всё, что могло на этих площадках случиться, происходило исключительно по манию и под присмотром незримых покровителей рудничного люда.

По крайней мере невольники в это верили свято…

Надсмотрщик Гвалиор неторопливо шагал вдоль длинной вереницы позвякивающих цепями каторжников. Он жил в Самоцветных горах вот уже скоро шесть лет, и рабы хорошо знали его. Всем было известно – он не начнёт без дела орать и размахивать во все стороны кнутом. Оттого, когда он сопровождал невольников с одних выработок на другие, они вели себя смирно и шли, куда он приказывал, не затевая препирательств и ссор. Чтобы в следующий раз к ним не приставили какого-нибудь зверюгу, назначенного Церагатом… Оттого и сам Гвалиор, вместо того чтобы настороженно озираться и держать оружие наготове, просто шёл, думая о приятном. Скоро в очередной раз приедет благородный саккаремец, добродетельный купец Ксоо Тарким. С ним прибудет двоюродный дядя Гвалиора, Харгелл. Он увезёт домой скопившийся заработок и письмо для невесты. А Гвалиор получит ответ девушки на послание, написанное им в прошлом году…

Какой она стала теперь, его Эреза? Наверное, повзрослела, стала полнотелой красавицей. Была ведь совсем девчушкой, когда расставались… Пугливой, голенастой девчушкой…

Гвалиор нахмурился, вздохнул и подумал о заветной фляжке с аметистом на донце, сохраняемой во внутреннем кармане одежды. Правду молвить, письмо, полученное год назад, его не слишком обрадовало. Гвалиор читать умел плохо, он, собственно, кроме этих её писем, ничего и не читал. Зачем ему, он ведь не рудослов, не разметчик и не мастер гранильщиков… Но даже будь он грамотеем из грамотеев, таким, как Шаркут, – легко ли с определённостью рассудить по короткой грамотке, нацарапанной даже не самой девушкой, а с её слов соседом?.. Которому скромная нардарская невеста, конечно, ни за что не доверила бы сокровенного?..

И всё-таки… Он долго не мог понять, что же ему не понравилось в её письме, но потом сообразил. Она обращалась словно бы не к будущему супругу, а к чужому человеку, с которым ей приходится быть милой и вежливой не по душевной склонности, а просто потому, что так принято…

Наверное, Гвалиор вовсе поглупел от рудничного смрада, вот ему и мерещилось. Конечно, она просто отвыкла и немного подзабыла его за все эти годы. А может, даже чуточку побаивается его нынешнего, ждёт и в то же время страшится его возвращения. Она помнит застенчивого и ласкового паренька, а вернётся матёрый мужик, огрубевший, видевший мир, привыкший к дракам и ругани. Как принять его, как заново разглядеть в нём того, кого украдкой целовала когда-то?..

«Здравствуй, Эреза, – в тысячный раз начал он мысленно повторять своё давным-давно приготовленное послание, и по телу безо всякого вина разбежалось тепло. – Мне осталось здесь служить год, самое большее два. Тогда я вернусь вместе с дядей Харгеллом, и мы сыграем нашу свадьбу. Не очень пышную, но перед людьми будет не стыдно…»