Самое ужасное путешествие - Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард

Различаются две основные разновидности антарктических айсбергов. Первая и наиболее распространённая имеет столообразные очертания. Подобных айсбергов тысячи и тысячи. Реже попадаются островерхие ледяные горы, которые почти всегда возникают в результате выветривания или разрушения столообразного айсберга. Между тем от горных ледников откалывается и сползает в море, вероятно, не так уж много ледяных глыб такого размера. Откуда же, в таком случае, появляются айсберги?

Ещё несколько лет назад их происхождение вызывало споры. Были известны экземпляры, достигавшие 40 и даже 50 миль в длину; их называли флобергами{49}, так как предполагали, что изначальное их ядро образуется как обычный морской лёд, но затем увеличивается благодаря последующим приращениям льда снизу. Теперь, однако, известно, что эти горы откалываются от антарктических барьеров, самый большой из которых носит наименование Великого Ледяного Барьера и служит южной границей моря Росса. Нам было суждено очень близко познакомиться с этим огромным ледяным пространством. Уже установлено, что его северный край находится на плаву, предполагают, что он и весь лежит на воде. Во всяком случае, в настоящее время открытое море бьётся об его стену на 40 миль — если не больше — южнее, чем это было во времена Росса{50}. Возможно, это самый крупный барьер в мире, но он всего лишь один из многих. Статья Скотта о Великом Ледяном Барьере — последнее слово в науке по поводу этой загадки, и к нему следует прислушиваться впредь до новых исследований какого-нибудь естествоиспытателя. Над поверхностью моря видно только около одной восьмой части айсберга, значит, при высоте 200 футов примерно 1400 футов скрыто под водой. Ветры и течения влияют на айсберги значительно больше, чем на паковый лёд, через который они пропахивают себе путь, не обращая ни малейшего внимания на столь ничтожные препятствия и превращая всё вокруг в сплошной хаос. И горе кораблю, прочно, до невозможности пошевелиться, застрявшему в паке, если на него надвигается подобное чудовище.

Слова бессильны передать красоту мест, которыми мы проходили в последующие три недели. Наверное, зимой пак, погружённый во мрак, безжизненный, как мало что иное на Земле, должен казаться достаточно страшным. Но формы, которые при других обстоятельствах вызвали бы лишь ужас, сейчас, обласканные солнцем, внушали ощущение беспредельного покоя и красоты.

«День выдался замечательный. В утреннюю вахту ещё было облачно, но постепенно разъяснилось, небо стало ярко-голубым, с розовым и зеленоватым оттенками на горизонте. Розовые льдины плыли по тёмно-синему морю, отбрасывая розовато-лиловые тени. Мы прошли точно под огромным айсбергом, и весь день пробирались от полыньи к полынье и от разводья к разводью. „А вот Риджент-стрит“{51} — заметил кто-то, и некоторое время мы и в самом деле плыли как бы по широким улицам, образованным вертикальными ледяными стенами. Многие из них совершенно прямые, словно их проложили с помощью линейки длиной в несколько ярдов»[57]{52}.

А вот другая запись:

«Оставались на палубе до полуночи. Солнце только что погрузилось за южный горизонт. Зрелище было исключительное.

Северное небо, роскошно розового цвета, отражалось в морской глади между льдами, горевшими огнями разных оттенков, от цвета полированной меди до нежного желтовато-розоватого; к северу и айсберги, и льды отливали бледно-зеленоватыми тонами, переливавшимися в тёмно-фиолетовые тени, а небо переходило от бледно-зелёных тонов в шафранные. Мы долго засматривались на эти чудные световые эффекты»[58].

Но так было не всегда. Один день шёл дождь, случались дни со снегопадами, с градом, холодным мокрым снегом, туманом.

«Положение самое безотрадное. От всякой надежды, что восточный ветер раскроет лёд, приходится, кажется, отказаться.

Вокруг огромные площади сплошного льда. Трудно представить себе что-нибудь более безутешное. Полосы водяного неба виднеются на севере, но к югу везде однообразный цвет белого неба. День пасмурный, ветер ENE силой от 3 до 5 баллов.

Временами падает снег. Едва ли может быть более безутешный вид для наших глаз»[59].

Вместе с открытой водой позади остались альбатросы и капские голубки, неотступно сопровождавшие нас последние многие месяцы. Их место заступили буревестники: антарктический —

«пёстро окрашенная птица, на фоне ледяных глыб кажущаяся почти чёрной с белым»[60],

и снежный, о котором я уже говорил.

Все те, кому посчастливилось быть с нами, до конца жизни будут помнить первую встречу с пингвинами, первую трапезу из тюленьего мяса, первый большой айсберг, который мы миновали на близком расстоянии — чтобы Лондон смог увидеть его на киноэкране. Едва мы, одолев подходы, вошли в сплошной плотный пак, как увидели спешащих нам навстречу маленьких пингвинов Адели. Казалось, они говорили: «Великий Скотт — это что такое?» — и вскоре мы услышали крик, который никогда не забудем: «А-а-арк, а-а-арк», — восклицали они с любопытством и восхищением, словно немного запыхавшись, то и дело останавливаясь, чтобы выразить переполняющие их чувства,

«пристально всмотреться в нас и в восторге прокричать что-то своим товарищам; вот пингвин идёт по краю льдины, ищет, где полынья поуже и её можно перепрыгнуть, не погружаясь в воду, долго колеблется, соизмеряя свои силы и ширину трещины во льду, но затем, опустив голову и немного разбежавшись, как ребёнок, прыгает и пускается бегом, стараясь догнать остальных. Снова встретив полынью, на этот раз настолько широкую, что её можно преодолеть только вплавь, наш любопытный гость на секунду исчезает из виду и вдруг совершенно неожиданно, как чёрт из табакерки, появляется на соседней льдине и, поводя хвостом из стороны в сторону, возобновляет бег к кораблю. Ярдах в ста от нас он останавливается и, вытягивая голову то вправо, то влево, старается разобраться, что же это за странный незнакомый зверь и, изумлённый, громко делится своими впечатлениями с товарищами^ всем своим видом выражает комичную нерешительность: с одной стороны, его обуревает желание продолжить знакомство с этим огромным существом, с другой — он сомневается, целесообразно ли и разумно вступать с ним в более близкий контакт»[61].

Эти маленькие жители Антарктического мира необычайно походят на детей, на детей или на стариков, опаздывающих к обеду, но не теряющих чувства собственного достоинства, очень к тому же представительных в чёрных фраках с белыми манишками, Мы любили петь им, а они — нам, и частенько можно было увидеть

«на полуюте компанию полярных путешественников, во всё горло распевающих перед восхищённой аудиторией пингвинов Адели: „Кольца на руках, бубенцы на ногах, куда она ни ступит — музыка в ушах“»[62].

Мирз обычно исполнял пингвинам, как он утверждал, гимн «Боже спаси короля», при первых звуках которого они, по его словам, очертя голову бросались в воду. Может быть, им не нравилось, что он отчаянно фальшивил.

Двое (или несколько) пингвинов стараются вытолкнуть вперёд себя третьего в качестве щита от поморника, их лютого врага: он поедает их яйца, а по возможности и птенцов. Прежде чем нырнуть в воду, пингвины заставляют какого-нибудь смельчака сделать прыжок первым. Они боятся морского леопарда, ведь он может подстерегать их у края льдины, готовый схватить пингвина и поиграть с ним, как кошка с мышкой.

Левик наблюдал пингвинов на мысе Адэр:

«Там, где они чаще всего входили в море, льдина граничит с водой длинной террасой футов в шесть высотой, тянущейся на несколько сот ярдов; здесь, как и на морском льду, у самой кромки воды собирались целые толпы пингвинов. Когда им удавалось столкнуть какого-нибудь неудачника в воду, все вытягивали шеи и, убедившись, что пионер цел и невредим, гурьбой бросались следом»[63].

Отсюда ясно, что в отношениях со своими заклятыми врагами пингвин Адели проявляет известный эгоизм. Но при встрече с неизведанной опасностью его смелость граничит с неосторожностью. Если нам случалось задерживаться на продолжительное время, Мирз и Дмитрий выводили собачьи упряжки на льдины покрупнее. Однажды пингвин издали заметил привязанную у борта корабля упряжку и поспешил к ней; по мере его приближения псы распалялись всё сильнее. Но чем больше они натягивали постромки, чем громче лаяли, тем поспешнее он ковылял им навстречу, принимая лай за приветствие. И ужасно рассердился на спасшего его от неминуемой гибели человека, клювом долбил его штаны и яростно бил плавниками ноги.