Ужас. Иллюстрированное повествование о нечистой силе - Игорь Винокуров

Итак, я позвонил в квартиру в начале седьмого вечера 23 марта. Трубку снял глава семьи. Сообщил, что записки летают стаями: «Приезжайте, ваши уже получили!»

Когда я приехал, там уже были двое моих коллег, физиков по образованию. Меня, конечно же, более всего заинтриговали полученные ими записки. Едва раздевшись, я попросил показать их мне. Но мои коллеги как-то очень уж настойчиво отклоняли все мои притязания проникнуть в их жгучую тайну. При этом они смущённо отводили глаза в сторону, неумело переводя разговор на другое. Мальчик же, «виновник» всех этих безобразий, с видимым удовольствием вертелся возле взрослых.

Это был весьма раскованный в обращении со взрослыми подросток. Сразу по моём приходе он занялся мною. Прошло минут десять-двенадцать. Мальчик вышел из комнаты, отсутствовал минуты три. Вошёл со словами: «Дядя Игорь, кажется, и вам записка пришла!» Пошёл в прихожую, я за ним. Под дверью лежал скомканный лист бумаги. Мальчик вручил его мне.

На нём оказались начертанные печатными буквами непечатные угрозы в мой адрес, подписанные словом «магия». В самом-самом общем виде они звучали примерно так: «Если ты, такой-сякой, этакий и разэтакий, будешь помогать этим своим таким-растаким физикам, то я сбрею твои любимые сякие-растакие усы!» Ничего себе перспектива!

Рис. 31. Результаты огневого полтергейста на ул. Молдагуловой в Москве, послужившие основанием для возбуждения уголовного дела по части 2 статьи 149 УК РСФСР.

Мои уже умудрённые коллеги и не пытались узнать, что там написано. Они, скромно потупив глаза, сидели в стороне, милосердно делая вид, что не обращают на меня никакого внимания. Я спрятал неприличную записку в бумажник.

В то время все причастные к этому делу — и исследователи, и соседи, и знакомые потерпевших, следственные и милицейские работники — не сомневались, что записки изготавливает и подбрасывает сам мальчик. Было, правда, несколько смущавших меня моментов, которые я тут же «объяснил»: некоторые записки по прочтении возгорались (они могли быть пропитаны самовоспламеняющимся составом), иногда сразу появлялось слишком много записок (но они могли быть заготовлены заранее), бывало, что в записке называлось неизвестное мальчику имя впервые пришедшего человека (но это ещё надо доказать!) и пр. Я полагал, что грубый до неприличия тон записок — следствие известной раскованности подростка, но его мама со слезами уверяла меня, что при всей его «раскованности» такое на него никогда не находило…

Тем же вечером случилось происшествие, почти убедившее меня в том, что записки сознательно пишет и подбрасывает сам мальчик. Вскоре после моего прибытия в квартиру пришёл юрист — бывший следователь с большим стажем. Он стал незаметно наблюдать за мальчиком. Где-то в одиннадцать часов вечера в комнате, где я был, вдруг возникла какая-то заваруха: бывший следователь — обернувшись, увидел я, — пытается разжать у подростка кулак! Ему это удалось не без труда. В кулаке была зажата очередная записка такого же неприличного, угрожающего содержания. Бывший следователь пояснил, что видел, как подросток зашёл на кухню, вырвал листок из блокнота, закрылся в туалете, вышел. На голову мальчика в тот вечер зачем-то была надета спортивная шапочка. Мальчик вошёл в круг людей, как бы почесал рукой лоб — при этом он залез рукой под шапочку и взял записку в руки — и был тут же пойман!

Мы с мамой мальчика, позвав и его, вышли в коридор. Мама, едва ли не в слезах, стала укорять сына. И вдруг этот самоуверенный, хорошо знающий своё привилегированное положение в семье, ничего не боящийся подросток заплакал! Пожалуй, я первый раз видел, как слёзы льются градом! Он долго пытался что-то сказать в своё оправдание сквозь плач и всхлипывания. Немного успокоившись, объяснил: «Дядя Игорь, простите меня, я не хотел, но меня как будто кто-то заставлял делать это». Я поспешил искренне заверить его, что всё понимаю и не обижаюсь. Расстались мы друзьями.

Но записки продолжали появляться. Это длилось около двух месяцев. Полтергейстный рэкет становился всё более изощрённым. Неизвестный рэкетир требовал, чтобы жильцы не жаловались в милицию или прокуратуру, иначе «хуже будет». Затем стал вымогать всё более крупные суммы денег, обещая взамен прекращение всех несуразностей. Указывалось и место, куда положить деньги. Милиция положила «куклу», но за ней никто не пришёл. В ответ появилась записка: под страхом смерти убрать «куклу» из почтового ящика…

…27 мая 1987 года мне позвонили с моей старой работы, откуда я ушёл около полутора месяцев тому назад. И ушёл очень непросто. Звонил мой товарищ. Он сказал, что, как-то, подняв трубку, услышал: «Говорит следователь Баринов из Перовского УВД. Мне нужен Винокуров И.В.». Товарищ понял со слов Баринова, что я был на какой-то квартире и якобы что-то там взял. «Я, конечно, ничего плохого о тебе не думаю, — извинился он передо мной, — но на всякий случай решил поставить тебя в известность об этом странном звонке. Как бы ещё и это тебе не вменили в вину задним числом, в дополнение к уже набранному букету огульных обвинений».

Я тут же перезвонил Баринову и через несколько дней пришёл по его вызову. Игорь Арсеньевич оказался милым интеллигентным человеком лет сорока. Он пояснил, что вызвал меня в качестве свидетеля: ему поручено расследование уголовного дела по факту пожара в той полтергейстной квартире, где в марте бывал и я. Его интересовали пробы, что мы тогда взяли из квартиры в некоторых местах. Действительно, мы соскоблили с кухонного потолка какое-то размазанное по нему вещество, а на полу детской комнаты собрали мелкие, со спичечную головку, мягкие полупрозрачные кристаллики. Именно эти пробы Баринов и имел в виду, когда звонил на моё прежнее место работы. Я рассказал, что размазанное на потолке вещество оказалось борным вазелином «Норка», а кристаллики, похоже, были каким-то жидким мылом типа шампуня. И то и другое — негорючее.

Я ответил на все другие вопросы следователя, подписал протокол допроса и собрался уходить, но тут вспомнил о той записке. Игоря Арсеньевича это очень заинтересовало. Он попросил меня оставить ему записку для почерковедческой экспертизы, в добавление к другим, уже имеющимся. Естественно, я согласился, тем более что показывать её кому бы то и где бы то ни было не было никакой возможности…

О результатах экспертизы я узнал из статьи «Чертовщина» («Неделя», 1991, № 12). Оказалось, что эксперт — опытный работник с большим стажем — дал весьма категорическое заключение: записки «выполнены не Солодковым Владиком, а кем-то другим». И версию о поджогах пришлось отбросить: «Экспертиза не подтвердила наличия в остатках сгоревших предметов каких-либо самовоспламеняющихся и горючих веществ». Статья подписана сотрудником МВД СССР В.Кабакиным.

Экстрасенсы дураки, Витя умный

А потом я стал встречаться с полтергейстными записками всё чаще и чаще. Один из наиболее запомнившихся в этом отношении случаев — полтергейст в однокомнатной квартире на первом этаже дома, что недалеко от станции метро «Новогиреево» в Москве. В квартире жили двенадцатилетняя девочка и её мама.

К тому времени, как мы с В.Н.Фоменко 8 января 1990 года впервые посетили квартиру, её обитатели также прошли огонь и воду. Как и в случае на улице Молдагуловой, здесь водная стадия полтергейстных проявлений предшествовала огневой. Потом стали двигаться и летать предметы домашнего обихода, появляться рисунки и надписи на стенах и стёклах окон квартиры. Затем пошли записки.

Но самые первые странности начались значительно раньше. Мама девочки рассказала, что несколько лет назад был период, когда она с дочкой часто обнаруживала на ступеньках лестниц домов, куда они заходили по делам или в гости, стопки мелочи, а три раза нашли и бумажные деньги — сначала один рубль, потом пятирублёвую бумажку, затем десятку. Бумажные деньги они взяли, мелочь обходили стороной.

С мая 1989 года в почтовом ящике стала появляться не принадлежащая им почта. Например, газеты, на которые они не подписывались, часто по 8 — 10 экземпляров одной и той же газеты. Однажды в почтовом ящике обнаружилось 38 экземпляров газеты «Труд». Было около десятка чужих писем, один перевод алиментной выплаты на 100 рублей, чужие открытки, дорогие «толстые» журналы, например «Москва». С осени поток не принадлежащей им корреспонденции стал возрастать. На почте лишь руками разводили. Мне удалось застать почтальона. В ответ на мои недоумённые вопросы и разъяснения он лишь сочувственно посмотрел на меня: «Такого в нашем отделении связи быть не может!» Потом в почтовом ящике стало гореть…

Первые серьёзные неприятности начались 31 октября 1989 года. Дверь в эту квартиру открывается в коридор, куда выходят двери ещё трёх квартир. В течение нескольких дней пол, стены и двери квартир были облиты краской, чернилами и какими-то другими жидкостями. Затем стала загораться обивка дверей. Обратились в милицию. Стали следить. Соседи подозревали друг друга, едва не перессорились. Обычно возгоралось в период примерно с пяти и до десяти часов вечера. Поджигателя обнаружить не удалось ни самим, ни с помощью милиции. Возгорания в коридоре продолжались.