Сто первый. Буча - военный квартет - Вячеслав Немышев

— Двух пацанов погрузили. Им теперь напаяют цинк и отправят домой спецрейсом, «двухсотым» грузом. А ты, мужик, чего подумал?

Дядька рот толстый раскрыл и ноздри раздувает, вроде как хочет чихнуть.

— На заработки дядя? Ну-ну.

Дядька после Ивановых слов пригорюнился: глазами белесыми хлопает и сигарету сует в рот. Упала сигарета. Он вторую. Иван сморщился брезгливо, зыркнул горючей зеленью.

Машины еще некоторое время катились куда-то по улицам, водители кидали грузовики то влево, то вправо. Иван уже не видел, куда они едут, все равно ему стало. Когда вкатились во двор комендатуры, народ вокруг зашевелился.

Двери кунга распахнулись.

Синие ворота. Иван через головы видит — дерево ветвистое у ворот. Заглохли моторы. Голоса снаружи: рявкает кто-то, знакомо так рявкает:

— В душу, в гробину, в маму растасую, разэтакую!

«Ну, наконец-то, я дома!» — вскинул Иван сумку на плечо.

Народ впереди заворочался. Со двора орут:

— Старший кто? Выводи по отделениям.

— Какие нах…отделения, вот список. По списку. Кузнецов, Пальянов, Реука…

Ивану на ухо Костя шепчет:

— Двое их было или трое, ягрю, не помнишь?

Иван не сообразил сразу, его толкают со всех сторон.

— Кого трое-то, ты о чем, Костян?

— Седых, Знамов… — откуда-то снизу.

— Я, я, — протискивается Иван к выходу.

— Убитых, ягрю, трое, или двое? — вслед ему Костя. — Видел?.. Один… голова прям синяя, ягрю… мясо прям живое, а не голова.

— Романченко…

Не дослушал Иван старшину, прыгнул с борта. Растолкали их в стороны. Иван теперь с Саввой во второй шеренге. Костя где-то впереди за головами. Иван видит его затылок, и отчего-то не по себе ему стало. Чего такого Костя сказал? «Счетовод хренов, — и мурашки по спине. — Это я с непривычки. Отвык, отвык. Эх, Шурка…»

На плацу офицеры — все как будто с одного конвейера — серые.

«Лица у них одинаковые, — соображает Иван, — серость окопная». Он сумку пихнул под ноги и слышит — перед строем говорят:

— Вы приехали… на войну. Сегодня, можно сказать, на ваших глазах погибли двое солдат, таких же парней, как и вы. Добро пожаловать, можно сказать, в ад. Кто приехал по недоразумению, есть время уехать, нах… обратно. Ага, вот подсказывают. Трое. Третий умер по дороге в госпиталь. Думать, нах… время есть… целая минута, пока не подойдет комендант.

Вернувшись в комендатуру, Колмогоров внутри комендантского двора под ветвистым каштаном обнаружил начальника штаба полковника Духанина, невысокого человека с красным лицом и вечно озабоченным взглядом сорокалетнего штабиста. Тот в своей манере, нудным скрипучим голосом, отчитывал за что-то майора Полежаева, начальника инженерной службы. Полежаев икал, тер припухлые веки, жмурился на выбравшееся из-за крыши штаба скучное осеннее солнце.

Колмогоров сказал Духанину, чтобы тот собрал офицеров, мельком глянул в тяжелое оплывшее лицо Полежаева.

В своем кабинете он уселся за стол и стал что-то чиркать в блокноте.

Луч из окна жирной биссектрисой разделил стол на две половинки.

Комендант рассеянно проследил взглядом по лучу и уставился в желтовато-мутное оконное стекло, наполовину заложенное мешками с песком. Так и сидел, пока вошедший незаметно Тимоха, не отвлек его.

— Стучаться забыл? — недовольно буркнул Колмогоров.

— Виноват, тащпо… стучался.

Тимоха услужливо поставил перед комендантом стакан с крутым кипятком, блюдце с хлебом, кусочком масла и так же бесшумно вышел.

Колмогоров заварил из пакетика, бросил кубик сахара. Задумался, уставившись в пустую стену напротив, зазвенел ложкой в стакане: «Светка, Светка… И чего вас, баб, несет на войну? Ну, брякнул по пьянке. Язык мой…»

Колмогоров даже сейчас, спустя почти три месяца их военно-полевого романа не мог ответить себе на вопрос, любит ли он зеленоглазую медсестру. Но в тот день, когда, выпив чуть более своей нормы, обнимая под знакомую музыку ночных перестрелок мягкую Светку, прошептал ей на ухо, что решено — он разведется с женой и распишется с ней. И заживут они.

«Э-эх, Светка, — вздыхал Колмогоров. — Ну, вылетело, ну прости ты меня дурака».

На следующий день и произошел тот разговор. Колмогоров, как нашкодивший мальчишка, мямлил что-то неразборчивое. Когда Светлана Пална поняла, что слова те любовные слюнявые были так, ерундой — сантименты поперли из голого, размякшего от водки полковника — сказала ему обидное. Колмогоров отматерился в ответ. Потом жалел Светлану Палну и себя жалел.

Да что говорить тут. Война — сука. Вали все на нее, полковник, — спишется потом на боевые или еще как-нибудь.

О солдатах, что погибли сегодня, не думалось Колмогорову. Если каждый раз мучить себя, от тоски загнешься или сопьешься, как бывший комендант.

Прошло полгода его службы в Грозном: полгода кошмаров и смертей — бессмысленных каждодневных смертей. Бессмысленных потому, что ни Колмогоров, ни начштаба Духанин, никто из солдат и офицеров — молодых и гнутых-битых стариков — не могли понять, зачем все это вокруг них происходит.

Мысли коменданта были прерваны стуком в дверь.

Колмогоров тяжело вздохнул, глотнул горячего, чертыхнулся, обжегшись.

На пороге появился выбритый до синевы и порезов начальник штаба, за плешивой макушкой Духанина виднелись высокие фуражки, кепки с козырьками. Офицеры входили и рассаживались вдоль стены.

Совещание началось.

Колмогоров изложил суть доклада командующего: про террористические деньги, боевиков, минную войну и так далее. Духанин при этом значимо закивал мягким с ямочкой подбородком, с хрустом раскрыл папку штабной документации.

Полежаев сидел напротив коменданта, изо всех сил сдерживал мучавшую его икоту, но на словах «началась минная война» все же не сдержался — утробно икнул. Никто не засмеялся, не посмотрел в его сторону; комендант, сбившись с темы, лишь покрутил желваками. Только Духанин недовольно засопел.

Разобравшись с вестями из штаба группировки, стали решать насущное — кто старшим поведет колонну в Ханкалу: подходило время пополнить запас продуктов и боеприпасов.

Зампотыл Василич, крупный в животе и груди мужчина, раздувая щеки для важности, заявил, что нужны еще запчасти на водовозку, которую подорвали на прошлой неделе.

Сопровождать колонну выпало замповооружению Семенычу, по прозвищу «огнемет»: перегар от Семеныча по утрам такой шибал, спичку поднеси — вспыхнет. Семеныч забрызгал слюной сидящего рядом Полежаева, доказывал всем, что ему пора в отпуск, что устал он до смерти. Духанин замахал на него — забудь до зимы. С такой ненавистью глянул на него оружейник, что начштаба примолк и заерзал на стуле.

Расшумелись.

Колмогоров от своих тревожных мыслей и освободился: повысил голос на одного, другого. Полежаев икать перестал. Колмогоров ему настучал карандашом по столу, чтобы следил за саперами, чтоб самого в дурь не перло.

— Ты на кой хе… первый лезешь, как Вакула поет, на мины за орденами? Дурно это, сказал. В том смысле, что бойцы есть.

— Есть, то есть, только некомплект, знаете сами, — Полежаев округлил глаза. Вены вздулись на багровой шее, пот на лбу выступил. — Троих в госпиталь, один «двухсотый» на прошлой неделе. А на взвод я кого поставлю — сержанта? Где взводный обещанный?

Разобрались, что взводный, конечно нужен, но нет пока, поэтому Полежаеву необходимо смотреть в оба.

Чай остыл.

Луч с середины стола сполз на край и вдруг пропал совсем. Оконное стекло словно вымазали матово-серым, — кабинет сделался еще больше неуютным: пахло сырой юфтью от ботинок, табаком.

Комендант закурил.

— Михал Михалыч, — обратился он к Духанину, — прошу тебя, зачитай, чтоб все слышали о ночном происшествии. Товарищи офицеры, обращаю ваше внимание, Полежаев, и твое в том числе.

Майор нервно повел головой, отчего шея его побагровела еще больше, и с тоской глянул в серое окно. Подумал майор, что серость видимо пришла надолго, обреченно икнул, дернувшись всем своим квадратным телом.

Духанин стал читать: то в строгом ритме — монотонно, то вдруг, менял интонацию, путался в словах, мямлил:

— Минувшей ночью… тут и число, ну это ладно… значит, ночью в два часа с крыши дома, наблюдательного пункта «Скала», поступило сообщение, что на перекрестке Маяковского и Старопромысловского шоссе остановился автомобиль… Кто писал? Как курица лапой! Значит, машина, У-АЗ такой-то… ага… угу, вот да-альше…

— Не томи, Михал Михалыч, давай суть, — нетерпеливо подсказал Колмогоров.

— Да, да, только суть, только… — и он заговорил уже энергично без пауз и отвлечений: — Из машины вышли двое в военной форме и стали производить действия возле забора. На запрос по рации не отреагировали. После предупредительного выстрела также продолжали производить непонятные действия. Было принято решение стрелять на поражение.