Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

был ли здоров физически и умственно, может быть, уже тогда в него вселился тиф, но не показывал себя, затаившись до поры, на месяц-полтора? А может, это была «болезнь» по имени «Колчак», столь же тяжелая, склоняющая к иллюзиям и галлюцинациям, как брата Палладия, сраженного малярией и в этом состоянии убившего отца? Фото Иванова тех лет нет. И мы не знаем, что было в его глазах, когда он покидал Омск и потом вагон газеты «Вперед», захваченный большевиками. Впрочем, был еще Новониколаевск, где Колчак остановился 21 ноября и задержался там в надежде организовать все же сопротивление 5-й армии красных, дать сражение. Он издал здесь приказ о создании «Верховного совещания» в составе основных силовых министров для «разработки общих указаний по управлению страной для объединения деятельности отдельных ведомств и согласования ее с работой армии». Он не просто «не пожелал ехать дальше Новониколаевска», как вспоминал генерал Д. Филатьев, но даже порывался отправиться назад, «к армии», несмотря на то, что обе колеи были заняты движением на Восток. «Тогда он решил, – пишет Д. Филатьев, – ехать к армии на санях». Как это напоминает отчаянный заплыв на утлой лодке сквозь льды к о. Беннетта на помощь пропавшему барону Толлю в 1903 г., на поиски Земли Санникова! И его еще едва удержали. Если знать, что Колчак и его поезд покинул Новониколаевск только 14 декабря, то получается, что эти три недели героического упрямства адмирала стоили жизни и ему, и многим, ехавшим с ним. Ибо, как свидетельствует тот же мемуарист, «его семь поездов забивали станцию, не позволяли принять лишних семь поездов с беженцами и отставшими управлениями, и эти поезда (…) ежедневно отрезались красными, отправлявшими их пассажиров кого на расстрел, кого на работы в копи. Поезда были сверх предельного состава, и в теплушках было набито по сорок человек с женами и детьми».

Станция Ояш, где Иванов закончил свой колчаковский бег на Восток, была уже за Новониколаевском, но недалеко, в часе езды. О чем он думал, на что надеялся в эти три недели стояния в городе? Разделял ли надежды Колчака на «второй Тобольск», верил ли его стойкости, духу, «саням», на которых он готов был ехать на линию фронта? Или действительно хотел бежать, «спрыгнуть с тамбура, чтобы затеряться среди людей, наводнявших станцию, а затем пробраться к партизанам», да охрана, скорая на расстрел беглецов, не давала, как писал он спустя сорок лет. Тем не менее отметим этот факт трехнедельного пребывания в Новониколаевске, особенно в свете того, что вскоре Иванов туда вернется. Но уже не по своей воле и в другом качестве. Вряд ли у него и его спутников по «типографскому» вагону было тогда веселое настроение. Однако в первой своей автобиографии 1922 г. он описал новониколаевские события до приезда в Татарск с лихостью автора какого-нибудь авантюрного романа, почти весело. Борис Четвериков как активный, впоследствии главный спаситель Иванова от смерти, буквально хохотал, читая эту А-1922, написанную для одного петроградского журнала о том, как белый офицер заставил Иванова поменяться с ним шинелями и за это его чуть не расстреляли на месте, и как «партизан-кержак», который хотел это сделать, потом расхотел, втянутый Ивановым в богословский спор, и когда уже повели на расстрел, его заметил в толпе знакомый наборщик и спас, сказав конвоиру, что он «совсем большевик». При этом Николаев (так звали спасителя) был описан так картинно – «рука на перевязи и на груди красноармейские значки», – что, развеселившись, Четвериков усугубил эту картинность, добавив от себя, что тот был «в буденовке с ярко-красной звездой», чего у Иванова в его А-1922 не было. Самое же интересное, что смеялся и сам Иванов, вернее, «хихикал, покачивая головой и как бы заранее каясь», когда подавал журнал с текстом своей автобиографии и уже известными нам словами о том, что он «тут малость приврал».

В воспоминаниях самого Четверикова есть не менее красочные сценки. Как они задабривали подошедших к вагону партизан мукой и маслом, и о том, как какой-то «пьяный всадник» пытался их вывести на расстрел. Нет в его рассказе о том, как уже в Новониколаевске Иванова повели на расстрел, и про чудесное спасение с участием знакомого наборщика. Вместо этого «военный человек» нехотя («расстрелять бы вас надо…») просто выдал им удостоверения работников печати и отпустил. В других автобиографиях, А-1925 и А-1927, Иванов просто умалчивает о новониколаевском инциденте, сразу переходя к 1921 году. А в «Истории моих книг» отделывается сообщением, что в этом городе заболел «сыпняком» и только уход друзей – Четверикова и «актрисы М. Столицыной» – помогли ему выжить. Кстати, за этой «М. Столицыной» стояла реальная Мария Синицына, его жена, которую, как мы уже знаем, он избегал упоминать. Тот же Четвериков в автобиографическом романе с узнаваемыми за вымышленными фамилиями прототипами указывает на ее любовную связь с художником Спасским, чего Иванов ей так и не простил. Сам Иванов в автобиографиях 1920-х годов почему-то «забывает» упоминать Четверикова, другого своего спасителя, что задело его при чтении той «лихой» автобиографии. Нет, совсем невесело было тогда будущему автору «Партизанских повестей», переход к красным дался ему нелегко. Над ним явно висел страх расстрела. Значит, было, за что? Значит, действительно Иванов чувствовал себя белым, «колчаковцем», слишком далеко зашедшим в симпатиях адмиралу, что даже сам это не осознал как следует?

Напомним, что еще до того, как Иванов «попал к партизанам», была его встреча с поэтом Масловым и они о чем-то некоторое время говорили, как видно из стихотворения поэта-колчаковца «Разговор». Заметим, что и до этой встречи и после нее Иванов не пытался убежать к партизанам, а наоборот, нес «мешок с трудом добытого угля, чтобы согреть наш вагон» – т. е. настраивался на долгий путь! И если бы не этот партизанский отряд, прервавший его движение на Восток, вслед за Колчаком, все могло быть совсем иначе. Его ждала бы смерть от тифа где-нибудь в Красноярске, как это произошло с Масловым, в противном случае пришлось бы искать белых и с ними уходить через Забайкалье в Харбин – общий приют многих русских, выживших в Гражданской войне. Встреча же с красными была для Иванова опасной: его на самом деле должны были расстрелять. И за то, что он напечатал в белых газетах, и за то, что бежал с врагами красных. И за его однофамильца, возглавлявшего Русское бюро печати, активного деятеля колчаковской прессы Всеволода Никаноровича Иванова. Словом, должен был ответить за себя и «за того парня». Не зря в А-1922 его уводят на казнь именно за то, что он «Всеволод Иванов», а Вячеславович он или Никанорович, уже никто