В доме веселья - Эдит Уортон

Такие детали не входили в круг интересов миссис Пенистон. Как и многие обладающие панорамным видением, она была не склонна замечать мелочи на переднем плане и скорее знала бы, где Керри Фишер нашла повара для Браев, чем что происходит с ее собственной племянницей. Впрочем, поставщиков сведений у нее хватало. Ум Грейс Степни был подобен моральной клейкой ленте, к которой неумолимо прилипали отборные экземпляры жужжащих сплетен, после чего они быстро раскладывались по ловушкам безжалостной памяти. Лили очень удивилась бы, узнав, как много незначительных фактов ее жизни обосновалось в голове мисс Степни. Она вполне осознавала, что может заинтересовать посредственных людей, но утешала себя тем, что это всего лишь одно из проявлений нечистоплотности и что восхищение блеском является естественным выражением посредственности. Она знала, что Герти Фариш слепо восторгается ею, и, соответственно, предполагала, что те же чувства испытывает к ней и Грейс Степни, которую она классифицировала, как Герти Фариш, но утратившую молодость и энтузиазм.

На самом деле эти две особы отличались друг от друга настолько же, насколько отличались от объекта их раздумий. Сердце мисс Фариш фонтанировало нежными иллюзиями, мисс Степни представляла собой детальный реестр фактов, если они имели к ней какое-то отношение. Она была чувствительна, что Лили казалось комичным, — ну какие могут быть чувства у старой девы с конопатым носом и красными веками, которая обретается в пансионе и восхищается гостиной миссис Пенистон, но недостатки внешности бедной Грейс принудили ее концентрироваться на нравственной стороне жизни — так истощенная почва голоданием принуждает некоторые растения к необузданному цветению. И в самом деле, она не обладала абстрактной склонностью к злобе: Грейс невзлюбила Лили не за то, что она умна и исключительна, а за то, что, по мнению Грейс, Лили не любила ее — Грейс Степни. Мысль, что ты непопулярен, унижает менее, чем осознание себя незначительным, тщеславие предпочитает считать, что равнодушие является скрытой формой враждебности. Даже такие скупые любезности, которыми Лили пожаловала мистера Роуздейла, уже сделали бы мисс Степни другом на всю жизнь, но как Лили могла предвидеть, что такого друга надо еще вырастить, удобряя? Как, кроме того, молодая женщина, которую никогда не обделяли вниманием, может измерить боль пренебрежения? И наконец, как Лили, разрывавшаяся между приглашениями на всевозможные обеды и ужины, могла предположить, что смертельно оскорбила мисс Степни, лишив ее приглашения на один из нечастых званых обедов миссис Пенистон?

Миссис Пенистон не любила давать обеды, но у нее было сильно развито чувство семейного долга, и по возвращении Джека Степни с юной супругой после медового месяца она почувствовала, что призвана зажечь люстру в гостиной и извлечь из банковского сейфа лучшее столовое серебро. Редким приемам миссис Пенистон предшествовали дни душераздирающих колебаний из-за каждой детали пиршества — от расположения гостей за столом до узора на скатерти, — и в ходе одного из этих предварительных обсуждений она неосторожно предложила кузине Грейс быть частью его, поскольку обед — дело семейное. Целую неделю эта перспектива скрашивала бесцветное существование мисс Степни, а затем ей дали понять, что было бы удобнее, если бы она пришла в другой день. Мисс Степни точно знала, как это случилось. Лили, для которой семейные обеды были по-настоящему скучны, убедила тетку, что ужин с людьми «светскими» пришелся бы более по вкусу молодой паре, и миссис Пенистон, беспомощно полагаясь на племянницу в вопросах такого рода, была вынуждена провозгласить изгнание Грейс. В конце концов, Грейс может прийти в любой другой день, какая ей разница?

Именно потому, что мисс Степни могла бы отобедать в любой другой день, и потому, что она понимала, что ее семейные отношения свелись к никому не интересным одиноким вечерам, этот инцидент раздулся, заслоняя все остальное. Она знала, что благодарить за это следует Лили, и простая обида обернулась деятельной враждебностью.

Миссис Пенистон, у которой она сидела через день или два после обеда, положила вязальный крючок и резко повернулась от окна, бросив косой взгляд на Пятую авеню.

— Гас Тренор? Лили и Гас Тренор? — переспросила она, неожиданно побледнев так, что ее гостья даже встревожилась.

— О, кузина Джулия… Конечно, я не имею в виду…

— Не знаю, что ты действительно имеешь в виду, — сказала миссис Пенистон с угрожающей дрожью в тонком капризном голосе. — Прежде подобное было просто неслыханно. И моя собственная племянница! Я не уверена, что понимаю тебя. Люди говорят, что он в нее влюблен?

Ужас миссис Пенистон был неподдельным. Гордясь беспримерным знакомством с тайной хроникой высшего общества, сама она была невинна, как школьница, которая полагает, что пороки существуют только в книгах, и которой в голову не приходит, что бесчестные дела, обсуждаемые на уроках, могут происходить на соседней улице. Миссис Пенистон хранила свое воображение под чехлом, как мебель в гостиной. Она знала, конечно, что в обществе «очень многое изменилось» и что попасть в списки приглашенных ко многим женщинам, которых ее мать назвала бы «специфическими», теперь считалось крайне важным; она обсудила с пастором опасности развода и порой была благодарна судьбе, что Лили еще не замужем, но идея, что любой скандал может опорочить девушку, и особенно если он хоть намеком связан с женатым мужчиной, была еще настолько нова для миссис Пенистон, что ее охватил ужас. Это было так же ужасно, как обвинение в том, что она не закатала ковры на лето или нарушила какой-либо из кардинальных законов домашнего хозяйства.

Когда первый испуг прошел, мисс Степни почувствовала превосходство, которым жалует широкий взгляд на вещи. Действительно, достойно жалости столь наивное представление о мире! Она улыбнулась вопросу миссис Пенистон.

— Люди всегда говорят неприятные вещи, и, конечно, они с Лили часто бывают вместе. Моя подруга встретила их недавно вечером в Парке, после того как уже зажглись фонари. Жаль, но Лили этого даже не скрывает.

— Не скрывает! — ахнула миссис Пенистон. Она наклонилась вперед, понизив голос, чтобы умиротворить ужас. — Что они говорят? Что он хочет развестись и жениться на ней?

Грейс Степни рассмеялась:

— Боже мой, нет! Вряд ли он это сделает, это флирт, ничего больше.

— Флирт? Между моей племянницей и женатым мужчиной? Ты хочешь сказать, что с внешностью Лили и ее возможностями она не может найти лучшего способа провести время, чем общение с жирным глупцом, который ей в отцы годится?

Этот аргумент показался настолько убедительным, что удовлетворенная миссис Пенистон вернулась к вязанию, ожидая, что Грейс Степни уведет разбитые войска.

Но мисс Степни немедленно бросилась в атаку:

— Самое худшее, говорят, что она не зря тратит время! Все знают, как вы сказали, что Лили слишком красива и… и… обворожительна, чтобы посвятить себя такому человеку, как Гас Тренор, если только…

— Если только? — откликнулась миссис Пенистон.

Ее собеседница перевела дыхание, занервничав. Приятно было шокировать миссис Пенистон, но не доводя до грани гнева. Мисс Степни не была вполне знакома с классической драматургией, чтобы вовремя вспомнить, как принято встречать гонцов с дурными вестями, но ее посетило мгновенное видение обедов без нее, плюс истощение гардероба как возможное следствие ее бескорыстия. Однако, к чести достойной представительницы своего пола, ее ненависть к Лили взяла верх над личными соображениями. Миссис Пенистон выбрала неподходящий момент, чтобы похвастаться прелестями племянницы.

— Если, — прошептала Грейс, наклонившись вперед и многозначительно понизив голос, — если речь не идет о неких материальных возможностях, которые можно заполучить, оказывая ему любезности.

Она чувствовала значительность момента и вдруг вспомнила про черное с разрезом парчовое платье миссис Пенистон, которое к зиме могло бы достаться ей.

Миссис Пенистон снова отложила вязанье. Вся ситуация повернулась к ней с другой стороны, и она чувствовала, что нервничать из-за россказней зависящей от нее родственницы, донашивающей ее одежду, ниже ее достоинства.

— Если тебе приятно раздражать меня таинственными намеками, — сказала она холодно, — ты могла бы выбрать более подходящее время, а не когда я прихожу в себя после колоссального приема.

Упоминание приема развеяло последние угрызения совести мисс Степни.

— Не понимаю, в чем меня можно упрекнуть, но я не получаю никакого удовольствия, рассказывая вам о Лили. Я уверена, что не дождусь благодарности, — ответила она, вспыхнув. — Но у меня осталось еще чувство долга перед семьей, и, поскольку вы — единственный человек, имеющий влияние на Лили, я думала, что вы должны знать, что говорят о ней.