Капитан Мозарин и другие. До и после дела № 306 - Матвей Давидович Ройзман

Так я получил первое редакционное задание.

Высокая, худая, с подстриженными черными волосами, секретарь отдела писем Алла, не выпуская папироски изо рта, быстро напечатала удостоверение о том, что редакция поручает мне написать очерк о скрипичном мастере Андрее Яковлевиче Золотницком.

Накануне я заходил к старшему оперативному уполномоченному Уголовного розыска этого района, где жили Золотницкие, Ивлеву, которому должен был сказать, что собираюсь делать по заявлению скрипичного мастера. Но уполномоченный лежал в клинике. Поэтому я поехал к комиссару милиции А.К. Кудеярову на Петровку, 38, моему старому знакомому, показал ему письмо Золотницкого и попросил совета.

Договорились, что я пойду к мастеру по заданию газеты; если обнаружу что-либо подозрительное, немедленно сообщу ему.

…Я вынул из портфеля рукопись Михаила Золотницкого и внимательно прочитал ее. Музыкант пытался раскрыть секрет, которым, по общему мнению, в шестнадцатом-семнадцатом веках владели кремонцы – великие итальянские мастера смычковых инструментов. Между прочим, автор сожалел, что сыновья Антонио Страдивари не унаследовали таланта отца, не переняли секретов его мастерства: Паоло был торговцем, Джузеппе – монахом, Франческо и Омобоно, хотя и работали в мастерской, были бездарными ремесленниками. Правда, Страдивари не раз замечал, что Франческо роется в его записях, но, видимо понимая его бесталанность, не счел нужным посвятить сына в тайны своего искусства.

Об этом писал человек, отец которого так же, как и старинные мастера, держал свои профессиональные тайны под семью замками…

Антонио Страдивари за работой

Получив пропуск в служебной проходной театра, я прошел двором к четырехэтажному флигелю. Войдя в здание, я зашагал по длинному коридору мимо прислоненных к стенам декораций и бутафорских предметов, пахнущих свежими красками. Всюду сновали озабоченные люди в синих халатах и комбинезонах – театральные рабочие и киноработники: еще вчера в театре начались съемки фильма-спектакля «Евгений Онегин». Лифт поднял меня на третий этаж. Пройдя метров пять, я осторожно открыл дверь в скрипичную мастерскую.

Мастер Золотницкий был на месте. Он поднял на лоб большие очки, всмотрелся, поднялся навстречу.

– Я к вам, Андрей Яковлевич, по поводу вашего письма в редакцию, – и показал старику выданное редакцией удостоверение.

Мастер надел очки в золотой оправе и долго читал мою бумажку.

– Да, лечу больные скрипки, – проговорил старик тихо. – Вдохнешь жизнь в такую вот «дочку», – продолжал он, беря в руки потрескавшуюся, с отставшей декой скрипку, – и сердце радуется! Словно я – доктор, спасаю от смерти ребенка!

Андрей Яковлевич пошел в подсобную комнату, закрыл за собой дверь. Я оглядел мастерскую. Два окна с порыжевшими шторами, в простенке высокий столик, на нем электрическая плитка с маленькой кастрюлькой, на которой, как я узнал потом, варят осетровый клей. Справа и слева два стеллажа с раздвигающимися стеклянными дверцами, за ними восстановленные скрипки и альты. На стенах, на особых крючках, виолончели, а под ними на боку могучий богатырь – контрабас.

Над дверью стенные часы. На полочке камертон с резонансным ящиком и молоточек, а от него тянется к столу мастера провод. Вдоль окон – рабочие столы и на них в деревянных ящичках наборы рубаночков, циклей, стамесок, напильников, пузырьки с красками и лаками. На одном столе металлическая струбцина для зажима различных частей смычкового инструмента, на другом – в деревянных «барашках», словно больная на операционном столе, виолончель с открытым нутром…

Золотницкий принес белую верхнюю деку скрипки и вставил ее в струбцину. Дернув за проволоку и этим приводя в действие камертон, старик, водя смычком по краю деки и извлекая звук, настраивал ее на «ля».

Свет висящей под потолком лампочки освещал мастера: его спокойное лицо, поредевшие волосы, залегшие на лбу морщины, черные с сединой брови, худую, жилистую шею. Он казался старше своих шестидесяти лет. Почему-то мне вспомнились полотна старых мастеров, Рембрандт…

– Ведь у вас есть ученики? – спросил я.

– Да, шестнадцать человек!

– Где же они?

– Сегодня пошли в кино повторного фильма. Там идет «Петербургская ночь». Хотят посмотреть скрипача в этой картине.

Входя в роль, я оглядел мастерскую и сказал, что для стольких людей комната маловата.

– Вот сами убедились! Повернуться негде! – воскликнул мастер. – Заказчики приходят, любители скрипок заглядывают. Знаете архитектора Савватеева? Частый посетитель. А то еще кинорежиссер Разумов… А когда соберутся все ученики да заказчики – какая уж тут работа?.. Базар! А в нашем деле тишина нужна, проникновение…

О попытке взломать несгораемый шкаф он почему-то молчал.

Я начал говорить о знаменитом Витачике – основоположнике советской школы скрипичных мастеров, о том, что он создавал скрипку, пользуясь научными методами.

– Умница! – поддержал меня мастер. – Въедливый! И бо-ольших способностей!

– А Подгорный? Мне приходилось видеть альты его собственного стиля… У Подгорного осталось много рукописей. Он раскрывает в них все свои производственные секреты…

Андрей Яковлевич метнул на меня испытующий взгляд, кашлянул, перевел глаза на деку и как ни в чем не бывало опять склонился над ней. Потом, не поднимая головы, елейным голосом спросил:

– Вы и Фролова изволите знать?

– Да, бывал у него и у Морозова. В Государственной коллекции немало их инструментов! Настоящие художники!

Золотницкий вскочил с табурета и, стукнув кулаком по столу, воскликнул:

– Художники божьей милостью! А сколько таких было? Сколько осталось? – Он выбежал на середину комнаты, выдвинул ящик стола, схватил книжечку в серой обложке. – Вот, – поспешно листал он каталог Государственной коллекции смычковых инструментов, – посчитайте, как много итальянцев, как мало наших!

Слушая взволнованную речь старика и глядя на его порывистые движения, я понял: если такой человек вспылит, быть грозе!

– Скажите, уважаемый, – проговорил Андрей Яковлевич, стремительно опускаясь передо мной на стул, – кто, когда и где рассказал народу о наших успехах, о наших неудачах?! Кто громогласно заявил, что мы, мастера, уходим, а заменить нас некому? – Он развел руками. – Некому-с!

– Ну, об этом пишут. В газетах было, в журналах…

– Пишут? Я покажу, что пишут! – воскликнул мастер и – откуда что взялось! – вскочил, стремглав понесся во вторую комнатку, плотно закрыл за собой дверь.

За ней слышались гулкие шаги по каменному полу, шуршание бумаг, бормотание. Я думал, что самое главное – оградить старика от волнения, а тут с первых же шагов, правда неумышленно, взбудоражил его. Через некоторое время Андрей Яковлевич высунулся из-за двери и пригласил меня войти. Я вошел. Сев на порыжевший диванчик, Андрей Яковлевич низко склонился над какой-то папкой, стал перебирать журнальные и газетные вырезки.

– Ума не приложу, – сказал он, – куда девалась статья!

– Да вы не беспокойтесь, – проговорил я мягко. – Не последний раз прихожу. Найдете и покажете.

– Нет, все переворошу,