Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга

в сумеречном свете. Артём собрался зайти внутрь, чтобы обсудить с Стасом новые, пугающие данные, составить официальный запрос на аудит безопасности и медицинскую помощь, но Вера осталась в машине.

— Я подожду здесь, — сказала она, откидываясь на сиденье. — Ваш архивный воздух и бюрократический дух мне ещё не по душе. Да и Морфию, кажется, ваш порог не по нраву.

Артём кивнул, понимая, что она, возможно, права, и вышел, оставив её в машине с работающей печкой.

Вера сидела одна, глядя на серое, безликое здание института. В сумке у её ног снова зашевелилось. Морфий выполз, уселся на панель приборов перед рулём, приняв форму тёмного, лохматого, бесформенного комочка с двумя узкими, светящимися зелёным точками-глазами. Он смотрел на Веру.

«Ты боишься, — констатировал он, и его голос в голове был лишён обычной язвительности, он был тихим, почти нейтральным.

— Да, — призналась Вера вслух, не отводя взгляда от здания. — Боюсь. Боюсь того, что он может сделать с городом. Боюсь того, что может случиться, если мы его не остановим. И боюсь того, что мы можем сами стать, пытаясь его остановить.

«И боюсь себя, — добавил Морфий. Его форма слегка колебалась, будто под невидимым ветром. — Потому что я чувствую его работу. И она... притягивает. Как яркий, ядовитый свет притягивает мотылька. В ней есть чёткость. Решимость. Отсутствие сомнений.»

Вера нахмурилась, повернувшись к нему.

— Что ты хочешь сказать? Ты находишь в этом... красоту?

«Красоту? Нет. Это не красота. Это... чистота. Уродливая, страшная, но чистота намерения. Он даёт желаниям то, чего они, по его мнению, заслуживают. Полноту выражения. Даже если это полнота разрушения, боли, пустоты. В этом мире тусклых полутонов, компромиссов и «исполнений на тридцать процентов»... его работа искренна. Чудовищно, патологически искренна. И в этом её сила. И её опасность для таких, как я. Для тех, кто питается сомнением. Уверенность — наш яд.»

— Ты что, на его стороне? — резко, почти враждебно спросила Вера.

Морфий замолчал на долгую секунду. Потом его форма сжалась, стала плотнее, темнее.

«Нет. Я на твоей стороне. Потому что ты, в отличие от него, видишь не только желание, не только «яркий вариант». Ты видишь человека. Того, кто хочет. И это делает тебя уязвимой. Медленной. Неуверенной. Но это же — твоя сила. Ты не позволишь себе превратить Павла Михеева в «удачный эксперимент». Для тебя он так и останется Павлом Михеевым, которого сломали. И это важно. Это и есть та грань, которую он переступил и которую мы должны охранять. Даже если для этого придётся пачкать руки.»

Он замолчал, свернувшись в тёплый, тяжёлый шарик, и его свечение погасло, оставив только тёмный силуэт на фоне светящейся приборной панели.

Вера смотрела на него, потом снова на здание ИИЖ. В её голове, поверх усталости и страха, складывалась ясная, жёсткая картина. Кирилл Левин — охотник за желаниями, художник уродств, сеющий свою чёрную жатву. Институт — неповоротливый страж, который эти желания калечит по-своему, предпочитая безопасную уродливость опасной яркости. А люди — как Михеев, как Алёна, как тот мальчик с двойником — заложники этой титанической, невидимой войны, разменная монета, расходный материал.

Но она, Вера Полякова, больше не была просто наблюдателем, журналисткой, которая хочет разоблачить аферу. Она была внутри этой войны. Со своим странным, язвительным, полупаразитическим фамильяром. Со своим «базовым заклинанием — кофе» и здоровым цинизмом, который теперь трещал по швам. Со своим упрямством, которое, возможно, было единственным, что удерживало её от того, чтобы сломаться, глядя в пустые глаза Михеева.

След на снегу, оставленный Левиным, вёл не просто в тёмный лес. Он вёл в лабиринт, в самое сердце тьмы, где правила диктовались не здравым смыслом, а извращённой эстетикой. И им предстояло идти по этому следу, пока он не кончится. Или пока лабиринт не поглотит их самих, не превратит в очередные экспонаты чьей-то безумной коллекции.

Она вздохнула, достала телефон, начала набирать голосовое сообщение для «Дыни»: «Ден, это Вера. Слушай срочно. Ищи любые, абсолютно любые упоминания в соцсетях, на форумах, в чатах района о странных изменениях в поведении. Не о преступлениях, а именно об изменениях. Люди, которые вдруг начали одержимо, до зацикленности чего-то хотеть, о чём-то говорить, что-то делать. Любые аномалии в рутине. Особенно связанные с другими людьми — с мужьями, жёнами, детьми, начальниками. Всё, что выглядит как навязчивая идея. Срочно, чем больше — тем лучше. И будь осторожен. Не контактируй с такими лично. Просто фиксируй и пересылай мне.»

Она отправила сообщение и опустила телефон. За окном машины, по тротуару, прошла молодая женщина, лет двадцати пяти. Она была тепло одета, но шла не спеша, что-то бормоча себе под ритм шагов. Время от времени она останавливалась и ладонью гладила кирпичную стену дома, будто утешая кого-то невидимого, а потом шла дальше, продолжая свой тихий монолог. Вера замерла, следя за ней взглядом, пока та не скрылась за углом. В груди сжалось холодное, твёрдое предчувствие.

«Уже», — прошептала она, почти неосознанно.

И Морфий в сумке у её ног тихо, согласно, как эхо, шипнул.

Эпидемия уже началась. Тихая, невидимая, расползающаяся по нервным окончаниям города. И время, которое когда-то работало на них, теперь работало против них. С каждой минутой, с каждым вздохом.

ГЛАВА 8: НУЛЕВАЯ ТОЧКА

Торговый пассаж «Аркадия» в будний день после обеда был царством унылой, беспросветной скуки. Искусственный свет люминесцентных ламп, никогда не горевших на полную мощность, отбрасывал на стены и потолок зеленоватые отсветы, словно на дно аквариума, забытого в подвале. Воздух, вяло циркулировавший по системе вентиляции, нёс в себе коктейль из запахов: дешёвый парфюм из ларьков «всё по 100», жареный лук из фуд-корта, пыль с древних ковровых покрытий и всепроникающую химическую отдушку, которой пытались замаскировать всё остальное. На стене висело объявление: «Продам магическую мышеловку. Ловит только материальные проблемы». Кто-то дописал черным маркером: «Не работает».

Артём и Вера спускались по узкой бетонной лестнице в подвал, и с каждым шагом атмосфера становилась гуще, тяжелее. Сырость цеплялась за горло, холод проникал под одежду, несмотря на куртки. Здесь, под землёй, время, казалось, текло иначе — медленнее, застойнее. На стенах висели объявления десятилетней давности, предлагающие «магическую чистку ауры» или «снятие венца безбрачия». Где-то капала вода, размеренно, как метроном, отмеряя секунды, которые у них украли.

Бокс 12Б. Та же неприметная серая дверь. Но на этот раз она была не просто приоткрыта — она стояла нараспашку. Из щели тянуло холодом и пустотой, запахом пыли, оставшейся после тотального выноса.

Они переглянулись.