Самоубийство по заказу - Фридрих Незнанский

Сева был дома, и он почему-то не удивился столь позднему звонку Турецкого.

– У тебя все в порядке? – без вопросительной интонации словно удостоверился он.

– Я по поводу нашего солдатика… Не поздно?

– Я внимательно слушаю.

– Как там девушки из Комитета договорились с тобой? Когда они денежки переведут на наш счет?

– А уже нужно?

– Я в том смысле, что после сегодняшнего разговора с Максом, да и Ирка тут мне подбросила кое-какую информацию – для размышления… Я вот и подумал, что мне бы сейчас не в Мытищах ошиваться, а заняться вплотную Читой. Пока руки наших друзей-конкурентов туда не дотянулись. А в Мытищи мог бы смотаться и Филя, например, если у него появится такая возможность. Там ведь уже военные работают, а Филя, с его умением становиться незаметным, утрет им носы. Как смотришь? По-моему, самое время.

– Саша, в любом случае, принятие окончательного решения – за тобой. Как скажешь, так и будем поступать. А на те же Мытищи можно, действительно, бросить Филю с Николаем, пока у них небольшой простой. Но с Читой ты твердо решил?

– В принципе, лучше сейчас.

– Ага… – Голованов помолчал и с ехидцей в голосе спросил: – Значит, бежишь?

Турецкий хмыкнул. Севин глаз-ватерпас просек его насквозь. Конечно, по правде говоря, эта срочная командировка может кое-кому напоминать и побег. Тому напомнить, кто тебя слишком хорошо знает, Турецкий. И кто действительно относится к тебе, как к другу. Побег именно во избежание опасного раздвоения.

– Ты угадал, старик.

– Тогда вопрос о финансах пусть тебя не беспокоит, у нас хватит на твою дорогу туда и на командировочные нужды. А когда деньги поступят на счет, сделаем перевод. С утра заскочи в контору, и можешь заказывать билет. Еще вопросы?

– Больше нет.

– Тогда у меня. А что, неужели Ирина Генриховна не обратила внимания на твой вздрюченный вид? И ничего не спросила?

– Ну, а как же! Обязательно… А ты что скажешь, что там тебе подсказывает твоя хваленая интуиция?

– Девка бесспорно хороша, но – опасна.

– Чем?

– Тем, думаю, что у нее в характере добрая, наивная искренность и профессиональная ложь легко уживаются вместе.

– Мудре-о-но… – протянул Турецкий и засмеялся. – Что ж, спасибо, очень интересно. Значит, тем более…

– Что именно?

– Надо совершить наш демарш втайне от коллег. А потом щедро поделиться с ними результатами.

– Я тоже так думаю, лети в Читу. Обеспечим. Спокойной ночи.

Часть вторая ЖРЕБИЙ

Глава четырнадцатая ХЛЕБОРОДОВ

В семилетнем возрасте родители прочили ему блестящее будущее.

Андрюша был поздним ребенком, и Полина Захаровна безумно любила его. Она отвела его к самому известному музыкальному педагогу в их городе – Зиновию Авраамовичу Когану – очень отдаленному, но все равно, по упорным слухам, циркулировавшим среди соседей, таки родственнику великого скрипача Леонида Когана. Так Зиновий Авраамович, сам очень неплохой пианист, когда-то успешно концертировавший не только в Сибири, но также успешно выступавший с сольными концертами в Москве и Ленинграде, посмотрев на его пальцы и проверив слух, спросил, сколько мальчику лет?

Мама сказала, что семь, на что музыкант печально ответил:

– Вы уже опоздали, минимум, на три года. Но… – он долго раздумывал, потом предложил Андрюше повторить за ним на пианино совсем простенькую музыкальную фразу.

Мальчик легко повторил, проиграв мелодию одним пальцем. Тот сыграл более сложный пассаж, Андрюша и его повторил. Зиновий Авраамович задумчиво покачал седой головой с растрепанной «романтической», как говорила мама, прической, после чего веско сказал, словно вынес судебное постановление:

– Если он будет очень сильно стараться, то, возможно, из него таки что-то получится. Слух неплохой. Способность есть, но этого мало. Надо иметь дьявольское трудолюбие…

Мама тогда согласилась с выводом педагога, предполагая, что сын тоже проникся величием момента и приложит в дальнейшем все силы…

Он, наверное, и сам бы хотел приложить силы… если бы имел их. И это было первое непроходимое препятствие на тернистом пути так и не состоявшегося музыканта.

Мальчик часто болел в детстве, рос слабым. По причине постоянных простуд получал освобождение от уроков физкультуры. А на пианино поигрывал. Не играл – подолгу и вдумчиво, занимаясь бесконечными гаммами, вызывавшими у него рвотные позывы. Вот если бы можно было сразу – сесть и сыграть, тогда другое дело. А изо дня в день, по восемь часов?… А уроки когда? А к приятелю Юрке, где купили настоящий, классный компьютер?…

Шло время, незаметно заканчивалась школа, появлялись более серьезные интересы, нежели осточертевшее, покрытое пылью и давно расстроенное пианино. В девятом классе в первый раз закурил. По-взрослому, затягиваясь и учась пускать дымные колечки – на зависть приятелям и откровенно выпендриваясь перед одноклассницами. И тем, как он уже видел, было наплевать, что он на турнике с трудом подтягивается пару раз, в то время как его приятели без особого напряга подтягивались по двенадцать, и больше. Ну и что? Зато он мог запросто, на слух, подобрать на фортепьяно любую мелодию и худо-бедно саккомпанировать себе.

То, что с музыкой ничего не получилось, огорчало маму – честную и строгую школьную учительницу биологии. Но… пусть хоть бренчит, и это полезно. Отца же озаботил другой «талант» сына – его курение. Мало настрадались в детстве с его легкими! Отцовский же подход был скор и конкретен. Стыдно было, конечно, снимать тщательно отглаженные брючата и подставлять тощий зад под отцовский ремень, но ничего не поделаешь. Отец потом уверял, что он не злился, а только учил. Но между мужчинами в семье разорвались все связи.

Нет, Андрюша выполнял те поручения, которые получал от родителя, но молча, без охоты и ожидания благодарности. Отец, наверное, мучился, натыкаясь на холодное равнодушие сына, так думал Андрей. Мать, как ни уговаривала помириться с папой, ничего не добилась. «Я не ссорился», – отвечал сын и, демонстративно молча, уходил делать уроки.

В доме, где люди не любят друг друга, не испытывают душевного тепла в отношении старших и младших, радость, как правило, не задерживается. То же самое происходило и в семье Хлебородовых.

Когда Андрей перешел в одиннадцатый класс, заболел и вскоре умер отец. Сын не испытывал особого горя от потери. Мать страдала, не понимая сына. Ведь растила, мечтала увидеть великим… ну, пусть известным хотя бы, а получилось, по правде говоря, ни то, ни се. Слабый, капризный и неуравновешенный молодой человек, который не знает, чего он хочет в жизни, и не желает, по правде говоря, знать. У других какие-то интересы, а Андрей, если уроки уже сделаны, устраивается за своим, лично собранным компьютером, либо завалится на диван и… покуривает. Отца-то уже нет.

А материнские протесты и слезы – они не действовали.

Оставалась последняя надежда. Как говорили в добрые старые времена, в дни материнской молодости, по поводу таких вот бездельников и неудачников: «Ничего, армия научит. Там все просто: не знаешь – научат, не хочешь – заставят»…

Наверное, поэтому Полина Захаровна поначалу не очень и беспокоилась, когда пришла повестка из военкомата. Знакомые говорили, правда, что сегодня армия совсем не та, которую они еще помнили, что в нынешней процветает, как во всех сферах современной жизни, дикая коррупция, сплошные издевательства над новобранцами, воровство, вплоть до бандитизма и, вообще, – полный произвол. Да чего там говорить, достаточно внимательно перелистать страницы периодических изданий, послушать, что рассказывают по телевидению независимые корреспонденты. Те, которые работают на государственных каналах, они все изначально купленные государственной властью, от них правды не добьешься. Естественно, кто платит, тот и музыку заказывает…

Словом, армия – это ужас. И отпускать туда ребенка, хоть он уже и школу закончил, и аттестат получил, в общем, неплохой, это опасная глупость. Убедили…

Слава Богу, теперь хоть войны нет, а то ведь необстрелянных мальчишек, прямиком со сборных пунктов военкоматов чуть ли не в Чечню сразу гнали. Говорите, не сразу, а после «учебки», а что такое «учебка»? Ах, учебный батальон? А чему там учат? Ага, убивать! А мы своих детей для этого рожали в муках и трепетно растили почти два десятка лет, во всем отказывая себе? Чтоб они потом убивали? Или чтоб их убивали? Не отпущу-у-у! Вот и весь сказ.

Но крики – криками, нервы – нервами, а деваться некуда. Если тот, кто двенадцать раз подтягивался на перекладине, возможно, и мог на что-то рассчитывать, а тот, у кого не получалось? Почему не получалось? Да не хотел и – все! Хотя и длинный, но – худой, даже тощий, и нескладный. А в какой статье Конституции написано, что надо подтягиваться?! Если он рукой и так планку достает? Ну, и прочее, в том же духе…