Тевтонский орден - Вильям Урбан

Все, что, казалось, поняли новообращенные – это необходимость повторять определенные молитвы, почитать святых и добавить новые суеверия к своей уже и так разнородной системе верований. Понимание роли Троицы в монотеистической вере было для них, наверное, столь же сложным, как и сегодня, а христианский моральный кодекс, как казалось временами, был мало связан с повседневной жизнью обычных немцев. Правители этих земель, вероятно, и не знали, что происходит в их деревнях – и менее всего рыцари монашеского ордена, обязанные проводить свое время в монастыре в молитвах, а не общаясь с местным населением (пиры и попойки с мужчинами были еще терпимы, но не увеселения, на которых присутствовали бы женщины). То, что местные жители хотели сохранить, они хранили в музыке и песнях, которые не понимали чужеземцы. Эта песенная традиция (но, увы, не сами песни) дошла до наших дней – в 1988-1991 годах прибалтийские государства вновь обрели свою независимость не с помощью террора или силы, но с помощью «революции песен».

Окольный подход ордена к обращению был более эффективен в Пруссии, где многочисленные немецкие и польские крестьяне ускоряли процесс культурной ассимиляции и постепенной германизации. Но даже при этих условиях вопрос, насколько искренним было обращение местных жителей, обсуждался веками. Миссионеры впустую проповедовали, так как их было слишком мало и они слишком плохо знали местные языки, чтобы достучаться до сердец ливонцев. Христианство проникло в местное общество, лишь когда волны Реформации и контрреформации докатились до Прибалтики.

Несмотря на широко распространенное заблуждение, крепостничество и рабство отнюдь не были судьбой завоеванных орденом народов. Налоги и повинности – да, моногамия и формальная принадлежность к христианству – да, но практически во всем остальном покоренные жители могли продолжать жить своей обычной жизнью. Старейшины продолжали управлять делами своих сообществ, воины радовались добыче и престижу, что давала им война, крестьянские же семьи должны были работать, вероятно, не более трех дней в году на полях своего господина, проживавшего часто где-то за тридевять земель. Бесспорно, как светские, так и церковные землевладельцы желали «округлить» свои земли, превышали свои законные права и не знали удержу в сборе налогов. Почти с той же вероятностью некоторые местные вассалы считали это и своим правом (унаследованным от своих матерей и бабок, вдов и дочерей знатных эстонцев и ливонцев, сгинувших в прошедших войнах, или, как в случае с семейством фон Роппов,– от брачного союза с известной русской династией).

Административно Ливония оставалось разделенной, поэтому, возможно, судьба различных поселений была совершенно разной. На землях ордена селилось сравнительно мало немцев, на землях архиепископа – чуть больше. Немецкое влияние почти не распространялось за стенами маленьких общин, ютившихся подле главных замков и прибрежных городов. Однако в Эстонии, где епископы Дорпата и Эзелья-Вика правили через посаженных на земли вассалов, и во владениях датского монарха немецкие рыцари, купцы и ремесленники были гораздо более многочисленными.

К несчастью, именно эта горстка управителей и купцов вела записи и писала письма, составляющие наши самые важные исторические источники по этому периоду. Когда мы доходим до последних строк «Рифмованной летописи» и понимаем, что ее автор отложил перо, мы испытываем чувство потери, почти столь же болезненной, как когда мы заканчиваем чтение «Летописи Генриха Ливонского». Век балтийских крестовых походов заканчивался раздором, за перипетиями которого нам приходится следить по запискам юристов и заявлениям врагов ордена на слушаниях, проводимых папскими легатами. К сожалению, тевтонские рыцари бойкотировали эти слушания, тем самым лишив нас возможности услышать их версию событий. Жители Риги не могли отказаться от своего союза с язычниками-литовцами, потому что это означало бы в итоге капитуляцию перед ливонским магистром. Тридцать лет этот город вел отчаянную, но тщетную войну за свою свободу. Крестовый поход XIII века обернулся гражданским конфликтом, который будет длиться несколько десятилетий и вспыхнет снова в XV веке.

Глава седьмая

Территориальные столкновения с Польшей

Стратегическое значение Помереллии (Западной Пруссии) заключалось, во-первых, в том, что она располагалась на южном побережье Балтийского моря вдоль последнего участка морского пути из Любека в Пруссию: ее правители могли на свое усмотрение либо способствовать, либо препятствовать морской торговле. Во-вторых, она представляла для крестоносцев из Священной Римской империи альтернативный сухопутный маршрут в Пруссию. Некоторые крестоносцы прибывали туда морем, особенно из Англии и Шотландии. Это был самый комфортный, хотя и дорогой способ путешествовать, а с Ливонией крестоносцы и купцы поддерживали отношения только морем. Но большинство крестоносцев прибывало в Пруссию из Майнца, Тюрингии и Верхней Саксонии. Для них путь в Торн, Кульм и Мариенбург лежал через Великую Польшу. Если бы этот путь оказался перекрыт польским королем, они могли бы достичь Пруссии только через Бранденбург, Ноймарк и Помереллию.

Для Польши владение Помереллией гарантировало бы доступ к Балтийскому морю – важный фактор для увеличения объема зерна, вывозимого по Висле на международные рынки. Более того, король смог бы разместить свои силы в тылу у владений ордена в Восточной Пруссии, на расстоянии одного короткого перехода от таких важных замков, как Мариенбург и Эльбинг.

Экономическое значение Данцига для обеих сторон не столь очевидно. У тевтонских рыцарей были и другие выходы к морю для вывоза производимых на их землях зерна и лесных товаров, а Данциг никогда не был полностью покорен воле ордена. Избиение его жителей орденом во время восстания было столь же преувеличенным (десять тысяч человек, намного больше всего его населения в то время), сколь и часто упоминаемым польскими королями. Позднее чиновникам ордена пришлось уже вести переговоры с богатыми и самоуверенными патрициями, которые определяли политику этого ганзейского города, и полагаться на данцигские военные корабли в своих попытках подавить пиратство на Балтике. Пясты высоко ценили свой теоретический статус сюзеренов Данцига, гораздо выше, чем те военные или финансовые преимущества, которые они бы получили в результате его обретения. Хорошим пропагандистским шагом было заявление, что немецкоязычные граждане Данцига на самом деле являются поляками,– заявление правдоподобное, так как в то время язык еще не был очевидным признаком политической принадлежности.

Подлинным предметом спора была власть – если бы тевтонские рыцари захватили Помереллию и Данциг, то они могли бы приводить крестоносцев в Пруссию, независимо от того, какую политику проводит король. Они могли бы набирать людей в войска и собирать налоги с этих земель, чтобы поддержать свои действия на восточной границе.

А если бы польский король захватил Помереллиго, он смог бы склонить Пруссию к вассалитету. Поскольку военный орден рассматривал владение Помереллией как необходимое для выживания, магистры уделяли этой проблеме первоочередное внимание. Напротив, для короля овладение Помереллией приносило мало выгод, кроме власти над Тевтонским орденом – рыцари-вассалы и налоги с этих земель лишь слегка увеличили бы его силу и состояние. Так что он мог отложить решение этого вопроса на будущее.

Помереллия, вероятно, стала бы владением Пястов, если бы Польша не потерпела военную катастрофу в столкновении с монголами в 40-х годах XIII века. Это произошло бы не только по праву наследования – орден в этом отношении не мог состязаться со светскими правителями (обет безбрачия!), но и из-за того, что Пясты были бы достаточно сильны, чтобы заставить орден делиться плодами святой войны с самого начала, прежде чем он смог закрепиться в Восточной Пруссии. Как минимум, князья Мазовии захватили бы Кульм и поставили бы своих сторонников прелатами на четырех епиекопствах Пруссии. С равной степенью уверенности можно сказать, что любая амбициозная династия любой национальности вряд ли удержалась бы от притязаний на контроль над землями ордена. Так как князь Конрад и его наследники контролировали водные пути в Мазовии, что вели в Литву и Волынь, им приходилось защищать эти земли от нападений язычников. Дополнительные обязательства в Пруссии еще больше вовлекли бы их в будущие конфликты с Литвой.

Все могло бы произойти так. Но тем не менее у Польши была другая судьба. Так как польское королевство терпело одно поражение за другим, все, что поляки могли сделать,– это оплакивать упущенные возможности. Патриотам оставалось только ожидать дня, когда королевство снова пробудится, когда король, знать, духовенство, рыцари и мелкопоместное дворянство смогут снова действовать вместе для процветания государства и процветания христианства. В середине XIII века этот день выглядел далеким, но к концу века он, казалось, был на пороге.