Горячий пепел (сборник) - Всеволод Овчинников

Глубины на этом участке Ворот Духов достигали двадцати метров. Если усиленная дождями река сносит всю сбрасываемую в нее породу, она может подмыть и готовую часть банкета. Пустить в ход побольше пирамид? Но ведь пройдено лишь 32 метра! Хватит ли тогда пирамид для завершающего удара?..

– Выдохлась Хуанхэ. Еще немного – и сдастся, – спокойно сказал один из народных мастеров, стоявших рядом с Чжаном.

Это казалось невероятным. Хуанхэ больше чем когда-либо внушала трепет своей грозной силой. Но как бы в подтверждение только что сказанных слов с гидрологического пункта сообщили: на пятнадцать метров вперед за краем банкета глубина не превышает трех метров.

У всех отлегло от сердца. Значит, склон насыпи опускается под водой очень полого и можно не опасаться обвала. Значит, оставшаяся часть протоки почти вся уже завалена камнем. Значит, буйство реки – это бешенство бессилия!

Подошел МАЗ – огромный, кургузый со своей рельсовой платформой, установленной вместо кузова. С колотящимся сердцем Чжан занял место сменщика.

Машина рванулась вперед, и все постороннее перестало существовать для шофера. Он видел только регулировщиков. Главное теперь было следить за взмахами их флажков и молниеносно повиноваться им. Иначе банкет превратился бы в беспорядочную сутолоку машин.

Оставалось перекрыть проран шириной метров в шесть. Хуанхэ отбивалась, точно смертельно раненный зверь. Воды ее, не успевая протиснуться сквозь узкую щель, низвергались вниз, будто с высокой ступени. Перепад превысил четыре метра, скорость течения – семь метров в секунду. Вода ворочала камни весом до трех-пяти тонн.

Выглянув из кабины, Чжижун успел заметить, что и одна из его пирамид скользнула куда-то вниз, мимо банкета. Но большинство вставали твердо. Следом летели ивовые фашины, «виноградные кисти» – гирлянды каменных глыб, связанных тросами.

Оставалось меньше двух метров, да и там из кипящей воды уже выглядывали верхушки сброшенных пирамид. Повинуясь флажку регулировщика, Чжижун подал машину к краю банкета. Возглас восторга разом вырвался у сотен людей.

Последняя пирамида упала на редкость удачно – вершиной вниз. Она словно клином замкнула проран, соединив банкет со скалой противоположного острова. Оттуда на перемычку уже прыгали люди, обнимали шоферов, регулировщиков.

На горах весело затрещали праздничные хлопушки. Толпы рабочих всю ночь простояли на берегу, дожидаясь конца поединка.

Подошли земляки Чжижуна, смотрители дамб. Осторожно, с уважением ощупывали МАЗ.

– С такой машиной где угодно закроешь рот дракону! – сказал один.

– Вот таких-то железных быков держать бы нам прежде возле реки, – пошутил другой, указывая на капот машины.

Все засмеялись.

Да, для этих ветеранов борьбы с Хуанхэ эмблема минских самосвалов имела свой, особый смысл. Неведомый зубр далекой Беларуси связывался в их сознании с теми железными быками, которые в Китае издавна ставились на защитных дамбах.

Бык с грозно выгнутой шеей, изображенный на исполинской машине, шел теперь на смену древним жертвенным фигурам. Шел не молить мифического «повелителя вод» о милости, а навсегда заткнуть ему пасть.

Чжижун взглянул на часы. Они показывали 6:45. Небо над ущельем едва начало зеленеть. Несколько звезд сверкали на нем, как капли холодной росы. Прожекторы расплывчатыми пятнами светились в тумане. Занималось утро 25 ноября 1958 года.

От волнения голова шла кругом. Шофер не заметил, как очутился в своем общежитии. Скинул ватник. Присел за стол. Впервые не нужно было никуда торопиться.

Он выдвинул ящик стола и увидел письмо. Имя ребенку! Что же написать домой? А если…

Да, так и назовем: «Фулун» – «Укротитель дракона». Пусть всегда помнит сын, что произошло в ту осень, когда он появился на свет.

Топор великого Юя

Покорение великих рек Китая началось как раз в тех местах, которые связаны с именем легендарного Юя. По преданию, этот национальный герой еще четыре тысячи лет назад призвал людей бороться против водной стихии. В ту пору, свидетельствуют летописцы, «бушующие воды достигли небес, затопили холмы и безбрежным пространством окружили горы».

На третий день после свадьбы оставил Юй родной дом и восемь лет не возвращался, дав зарок завершить задуманное дело. Он был могучим богатырем. Люди верили в его силу и мудрость и шли за ним.

Под началом Юя несметные толпы крестьян принялись колоть и таскать камни. Так в скале, преграждавшей путь Хуанхэ, было прорублено Ущелье Трех Ворот.

На одной из скал Саньмынься сохранилась древняя надпись:

«Отвесные кручи, бурные потоки – великое дело топора Юя».

Каждый камень в ущелье воспет в народных песнях и легендах. Но не только величественная красота этих мест служила тому причиной. С глубокой древности Хуанхэ была важным путем, связывающим восток и запад Китая.

Податное зерно из плодородных южных провинций перевозилось по Великому каналу, а потом по Желтой реке в древнюю столицу Китая – Чанъань.

Легко представить себе, каким роковым барьером оказывалась Саньмынься для утлых деревянных суденышек! На отвесных каменных стенах ущелья и сейчас можно заметить ряды квадратных отверстий. Это следы настила, по которому двигались вверх бурлаки, силясь перебороть стремительное течение. Многие из них срывались и гибли вместе с лодками в желтых водах Хуанхэ.

Ворота Чертей глубиной в сто шестов.

Ворота Людей узки, словно щель.

Гнется бурлак – кровавая пена у рта.

Жизнь его весит меньше лебяжьего пуха.

Такова старинная песня. Однако, попадая в Саньмынься, человек думает не только о неистовости стихии, но и о твердости человеческого духа.

Ниже Ворот Чертей, возле правого берега, видна одинокая скала. В малую воду она поднимается над рекой метров на семь. Зато в паводок среди клокочущих волн еле видна ее вершина. Кажется, тугая струя Хуанхэ вот-вот опрокинет, поглотит дерзкий утес, посмевший стать на ее пути. Но проходят века, тысячелетия, а он стоит среди бушующей стихии все так же непреклонно.

Об этом утесе сложены народные песни, написано много стихов. Камень Непреклонности издавна считается в Китае символом национального характера.

Желтая река была колыбелью китайской цивилизации. Много горя причинила она людям, селившимся на ее берегах.

Но не в противоборстве ли этим безжалостным ударам стихии сложились и окрепли национальные черты китайцев: их стойкость и трудолюбие, упорство и смелость?

«Раз есть Хуанхэ, значит, должны быть и люди, чтобы спорить с ней!»

Эту задорную фразу издавна любили повторять лодочники на Желтой реке. Утес на стремнине за Ущельем Трех Ворот они прозвали «Держи на меня». И в этом имени заключен и дерзкий вызов человека природе, и желание помериться силами с ней.

Много погибло кормчих, пока не открыли люди секрет Саньмынься: проходишь ворота – держи точно на Камень Непреклонности! Как ни страшен надвигающийся утес – отворачивать не смей. В тот миг, когда лодка готова вот-вот хрустнуть, словно яичная скорлупа, струя сама разделится надвое и пронесет суденышко мимо скалы. Не выдержишь, свернешь со стремнины – расшибет о подводные камни.

«Через Саньмынься трусу нет дороги!» – говорят рулевые.

Немало потомственных речников пришло на строительство гидроузла. В судьбах их крепко переплелось и прошлое Ущелья Трех Ворот, и его будущее.

Однажды, бродя по стройке, я подошел погреться к костру, приветливо дымившему на берегу. Холодный порывистый ветер нес тучи лёссовой пыли. По Хуанхэ плыло круглое сало, желтое, как и все на Желтой реке.

На огне кипело ведро со смолой. Несколько человек возились возле двух тупоносых лодок, вытащенных на отмель. У костра сидел угрюмый с виду старик, чинил снасть. Увидев меня, он слегка кивнул и молча продолжал свое дело. Разговор долго не клеился. Но мне все же удалось узнать, что старик плавает на реке с детства, а нынче руководит бригадой лодочников при геологическом отряде.

Так я познакомился с Чжан Синхэ, потомственным кормчим. Несколько вечеров просидели мы вместе в его землянке, вырытой в лёссовом обрыве.

Старый Чжан говорил о себе, но рассказ его заставлял задуматься о многом.

Утес на стремнине

Чтобы выйти на берег Хуанхэ, волей-неволей надо пересечь весь поселок. Чжан Синхэ шел нахмурившись, ничего не видя, кроме лёссовой пыли под ногами. Почти каждый встречный здоровался с ним. Но эти знаки внимания были неприятны старому лодочнику. «Только небось и разговоров теперь в поселке: Чжан-рулевой решил вернуться на реку, – думал он. – Сколько лет и торговцы и друзья с лодок упрашивали снова походить кормчим – не соглашался. Дал зарок – как гвоздь вбил. И вот на тебе!»

Чжану казалось, что люди оглядываются вслед ему, о чем-то перешептываются. Но, может быть, он преувеличивает? Может быть, это всего-навсего дань внимания прославленному рулевому? Ведь, пока есть Саньмынься, не переведется на Хуанхэ бесшабашное племя речников. Такие, как он, рулевой Чжан Синхэ, всегда будут в почете.