День Дьявола - Андрей Плеханов

Женщина обреченно молчала, оцепенев от ужаса. Она наконец-то поняла, куда попала.

– …а потому обвиняемая донья Катерина де Ортега приговаривается к tortura del agua [Пытке водой (исп.).], снисходительно учитывая то, что она женщина благородного происхождения и имеет склонность к примирению с Богом…

Палач извлек из ящика огромную воронку. Потом он схватил бедную женщину за руки, швырнул ее на скамью и начал привязывать ее ноги к скамье широким черным ремнем.

– В каком виде будет проведено испытание, коллега? - обратился один из инквизиторов к другому. - Per os или per anum?[Через рот или через заднепроходное отверстие? (лат.)]

Я отвернулся от глазка. Не хотел я видеть то, что произойдет дальше. Я представлял, как это происходит, видел в Музее инквизиции. Такая пытка применялась обычно к женщинам. У этих садистов пытка водой почему-то считалась более великодушной. Жертву клали на скамью вверх лицом, привязывали и в рот ей вставляли специальную воронку. В воронку наливали воду, литр за литром. Несчастная должна была глотать все это - или захлебнуться. И скоро живот ее раздувался, как пузырь. Боли были адские. Мало того, если обвиняемая упорствовала и не хотела сознаваться в том, в чем ей было предписано признаться, ее били деревянной палкой по животу. Несколько хороших ударов - и внутренности разрывались…

Впрочем, до этого доходило редко. В цели добрых, благочестивых и набожных инквизиторов не входило убить свою жертву. Ее надлежало только должным образом искалечить, но оставить в живых. Чтобы жертва могла доползти до аутодафе [Аутодафе (auto-de-fe) - акт публичного покаяния еретиков, оглашения их приговора и часто - исполнение наказания (вплоть до сожжения).], взобраться собственными ногами на помост и предстать перед ликующей глазеющей толпой черни и знатными вельможами, восседающими на креслах из черного бархата. Произнести слова покаяния перед Богом. И может быть, даже быть прощенной, «примирившейся с Богом». После чего раскаявшийся милостиво приговаривался к тюремному заключению, нередко пожизненному, или к ссылке, или к заключению в монастырь, или к публичной порке розгами. И уж конечно, в любом случае - к конфискации имущества, каковое, по воле Божьей, отходило в государственную казну.

Я мог бы еще много рассказать об этом. Но если вы захотите узнать об этом побольше, вы сами об этом прочитаете. Так интереснее - узнать обо всем самому.

А я двинулся дальше. Я был голоден, и мне хотелось пить. Но еще большей жаждой во мне было желание действовать. Я хотел знать, для чего помещен в эту мрачную темницу.

И скоро я узнал это. Следующий глазок, на который я наткнулся, был последним. Я заглянул в него и увидел своего знакомого - дона Фернандо де ла Круса. Того alumbrado, с которым имел разговор не так давно.

Его тоже пытали, но не так уж и сильно. Так, подкручивали веревки на руках и ногах - скорее для виду, чем для боли. Дон Фернандо орал как оглашенный. Его не надо было сильно пытать, он трепал языком со всей скоростью, на которую был способен. Он называл имена всех своих друзей, и единоверцев, и знакомых, и просто мужчин, и женщин, и даже детей. Он обвинял всех их в иллюминистской ереси, и в лютеранской, и в иудействовании, и в исполнении исламских обрядов, и во всех грехах, которые существуют в больных католических мозгах. Он покупал себе избавление от боли. Секретарь за столом довольно строчил пером, он едва успевал записывать.

Я скривился от отвращения. Я знал, чего будут стоить всем этим людям, не виновным ни в чем, лживые наветы де л а Круса. Потому что по законам инквизиции denunciacion - одиночный донос - был достаточным поводом для ареста обвиняемого, для описи его имущества, а заодно и главным доказательством его вины. Всех этих людей вызовут в инквизиционный трибунал, и если кто-нибудь из них не явится, то он автоматически будет считаться закоренелым еретиком, вплоть до при-говорения к смерти. Явятся все как миленькие и будут строго опрошены в отношении грехов своих. И самым лучшим способом в этом случае будет немедленно раскаяться во всем, что тебе предъявлено, хотя бы ты этого и не совершал и даже не знаешь, собственно говоря, о чем речь идет. Лучше немедленно раскаяться. Потому что если обвиняемому повезет и его сочтут виновным лишь в малых грехах, речь пойдет всего лишь о денежном штрафе - разумеется, достаточно внушительном, и об abjuratio de levi [Так называемое «малое покаяние»], и об ущемлениях в правах. В этом случае обойдутся даже без аутодафе. Если же он начнет упорствовать хоть в малейшей степени, или будет уличен во лжи (а это случалось очень часто, поскольку ученые господа инквизиторы после тайного следствия знали о малограмотном подсудимом гораздо больше, чем он сам знал о себе), то его ждет допрос с пытками, audiencia de tormento - то, свидетелем чему я был сейчас. На пытках признавались очень быстро и в чем угодно. Попробуй не признайся…

Но самыми страшными грешниками считались nеgativos - упорные, отрицающие вину свою еретики. Их ждала relaxation al brazo seglar - выдача в руки светской власти. Это было самое страшное наказание. Инквизиция этим как бы заявляла, что ей с преступником делать нечего, так как душу его спасти нет возможности, и светской власти остается только казнить его. Такая выдача означала сожжение на костре. Однако к тем, кто после произнесения приговора публично каялся, проявляли величайшее снисхождение. Их сперва душили насмерть, а потом уже сжигали. Нераскаявшихся сжигали на костре живыми.

Такое вот правосудие. Такая вот Божья любовь.

Франсиско Веларде, которого я наблюдал на первом из допросов, был, судя по всему, отрицающим свою вину еретиком, negativo. Его ждал костер. И он вызывал y меня гораздо большую симпатию, чем обмочившийся от страха де ла Крус. Хотя де ла Круса я ни в чем обвинять не мог, он был просто дитя своего времени.

Будь моя воля, я вытащил бы их всех из этих отвратительных казематов. Но что я мог сделать?

– Ты должен спасти одного человека, - услышал я вдруг тихий голос у самого уха. - Всего одного человека ты можешь спасти. В том будет тебе помощь Бога.

– Где вы? - я резко обернулся, но рядом со мной опять никого не было. - Где вы, Рибас де Балмаседа? Откуда вы говорите со мной?

– Я - далеко. Мой голос - это магия. Но я могу видеть тебя, могу направить тебя в действиях твоих, С1аvus. Теперь ты все видел сам. И ты должен спасти одного человека - дона Фернандо де ла Круса.

Во мне вспыхнул гнев. Дон Фернандо был человеком, которого я стал бы спасать в последнюю очередь. Но я промолчал. Не я делал окончательный выбор в этой ситуации. Сейчас меня больше интересовало, что вообще я мог предпринять в этой крепости, наверняка содержащей немало вооруженных стражников.

– Иди вперед. Коридор скоро кончится. Ты сам все увидишь. Будь осторожен.

И я пошел вперед.

5

Я еще не успел дойти до конца коридора, когда услышал звуки. Это было похоже на рычание собаки. Я немедленно извлек два ножа из их гнезд и взял их наизготовку. Правда, я не был уверен, что смогу попасть в собаку без труда, потому что вокруг была абсолютная темнота. Собаки ориентируются в темноте по запаху очень хорошо. И у большого пса было бы преимущество передо мной.

Но скоро появился и свет - сперва призрачный, а потом все более сильный. Я медленно, стараясь передвигаться бесшумно, подобрался к решетке.

Я стоял по одну сторону большой решетчатой двери, склепанной из толстых ржавых прутьев. А по другую сторону находилась небольшая комнатка, и там был человек. Он сидел на охапке сена, вжавшись затылком в каменный угол, алебарда его лежала на полу. Он спал. Он храпел. Храп его и был тем звуком, который я принял за рычание собаки. Берет его сполз на лоб, и запах крепкого винного перегара распространялся по всей комнатке.

Это был первый стражник, встретившийся на моем пути. Особого впечатления на меня он не произвел. Он был очень маленьким, почти карликом. И еще, судя по всему, он был очень пьяным.

На двери висел большой замок. Я осторожно потрогал его, подергал за дужку. Так просто открываться он не хотел. А на поясе у стражника висела связка ключей. Она очень понравилась мне - такой, знаете ли, антиквариат. Мне захотелось заполучить ее в свои лапы, и немедленно.

Я тихонько свистнул. Стражник всхрапнул мне в унисон.

Я свистнул сильнее. Он и не думал просыпаться, идиот. Я мог бы убить его без труда. Но если бы я метнул в него свои кинжалы сейчас и он остался бы лежать трупом в дальнем углу, я не добрался бы до его связки ключей, не дотянулся бы. Мне нужно было, чтобы он подтащил свои ключи поближе. Вместе с собой.

– Эй, ты, осел!!! - заорал я во всю глотку. - Ты проснешься когда-нибудь, el hijo de gran puta?!! [Сын большой шлюхи (исп.).]

Человечек встрепенулся. Поднял голову на тонкой шейке, как птенец, зашарил мутным взглядом вокруг.

– Я здесь! - завопил я. - Ты что, не видишь меня, проклятый католик?