Уинстон Черчилль - Себастьян Хаффнер

В это время Черчилль ещё находился в инвалидном кресле, однако уже через четыре недели он снова стал ходить с тростью, в сентябре он в первый раз снова показался на публике, а в октябре, на партийном съезде консерваторов, он впервые снова держал речь. Это был немыслимый триумф его силы воли, однако перед этой речью у него был страх, какого у него никогда в жизни не было. Он восстановил господство над своим телом, однако двигался всё ещё с усилием, он обещал себе это преодолеть, и он не знал, сможет ли он снова простоять час на своих ногах. Но он знал, что у него не должны заметить ничего: слишком много разговоров вокруг было об этом, слишком много коллег ожидали его возвращения. Какой–либо знак, что он не полностью восстановился, не полностью был снова прежним Стариком, какая–то запинка или он выбьется из линии поведения, не говоря уже о провале — это был бы конец. Черчилль пошёл на эту речь как на сражение. Он сражение выиграл.

И всё же всё было напрасно, великий момент миновал, решающий первый рывок был потерян, вершина не была достигнута. Подошли другие дела, между ними французский кризис в Индокитае, Берлинская, затем Женевская конференция министров иностранных дел. В июле 1954 года Черчилль наконец смог ещё раз вернуться к своему большому плану. Он летал в Америку, чтобы произвести разведку на местности — а затем он написал в Москву и предложил двустороннюю встречу. Это был его последний и наиболее отважный бросок. Он отважился теперь на то, на что не отваживался во время войны: разъединение или кажущееся разъединение с Америкой, самостоятельные действия, возможно даже негласная угроза разрыва альянса. Он казался готовым вынудить Америку, если он не мог её уговорить. Он писал частным образом, не консультируясь с кабинетом министров, так, как он во время войны всегда частным образом писал Рузвельту.

Однако в этот раз кабинет министров восстал. Что без вопросов признавали за право премьер–министра во время войны — то теперь больше не дозволялось почти восьмидесятилетнему Черчиллю. И у него больше не было силы противопоставить себя кабинету. Каким образом он мог бы провести свою линию? При помощи угрозы отставки? Его отставки и так ожидали.

Мало–помалу едва ли более ожидали — принуждали. И следует ли за это слишком уж порицать консерваторов? Нельзя было более не замечать, что Черчилль в 1954 году физически больше не соответствовал своей должности. Эйфория первой половины 1953 года была последней вспышкой, возможно даже обманчивой прелюдией его краха; его восстановление было героическим, однако неполноценным. Теперь он не был даже больше премьер–министром на полставки. «Часами он ещё великолепен — лучше, чем когда–либо», — сообщал тогда его секретарь в кругу доверенных лиц. «Однако затем он неожиданно отключается и он надолго мысленно просто находится не здесь».

Он страдает теперь от приступов мрачного настроения: время от времени он знавал их уже ранее — это было фамильное наследство со стороны отца; однако теперь они становились чаще. Это было состояние, которое он называл «чёрной собакой». Черная собака снова тут. Его сопротивление пошло на убыль; когда его вернейшие последователи, Иден и Макмиллан, друг за другом потребовали его отставки, он в конце концов сдался. Это было в начале 1955 года. Затем он всё же еще потянул время. Однако 5 апреля он отступил. Как раз в это время была забастовка лондонских газет, и прощальной статьи не было. Впервые в своей жизни Черчилль не стал поводом для заголовков на первых страницах газет.

Впрочем, всё разыгралось в лучшем виде. Его восьмидесятый день рождения был отпразднован как никакой другой день рождения живого политика, и вечером перед его отставкой королева была его гостьей — тоже беспримерная честь. Он был одет в придворный костюм со штанами до колен, и на прощание он открыл королеве дверцу автомобиля. Улица была полна людей, вспышки освещали весенний вечер, и жужжали кинокамеры. Черчилль показал себя в самой великолепной форме: он смеялся, казалось, что он почти что сияет. В этот раз он не был свергнут — он ушёл; осыпанный почестями, с большим достоинством, внешне как бы по собственному почину. Это было первый раз, что прощание с должностью было разыграно для него таким образом. Зато было это на сей раз окончательное расставание — расставание с политикой, с властью, с его незавершённым творением. Сам он воспринял это как прощание с жизнью.

После этого он прожил ещё почти десять лет. Об этих десяти годах больше нечего рассказать. Они начались в горечи; горечь перешла в меланхолию и скуку; а скука в медленное угасание.

Горечь — потому что сколь ни почетным и внешне добровольным ни был его уход, для него он всё же был снова и всегда тем же самым, что и его тройной недобровольный уход прежде: изгнание и ссылка; и на этот раз окончательно, на этот раз навсегда. Он принял это. Но принять это с лёгким сердцем ему дано не было. Ожидавший его герцогский титул он отверг и на этот раз. Ещё дважды, в 1955 и 1959 гг. он позволил себе быть избранным в палату общин, и в первые годы он ещё часто занимал там свое старое место — угловое сиденье внизу у среднего прохода, которое по традиции было зарезервировано для выдающихся аутсайдеров и партийных бунтарей. Но он больше не открывал рта. Были поводы, когда все ждали от него слова. Например, так было после Суэцкого поражения в 1956 году. Однако он молчал. Он решил для себя, что теперь будет всегда молчать.

В первые годы он ещё видался со старыми друзьями, путешествовал, писал картины, читал. Затем он отказался одно за другим и от этих занятий. Постепенно он стал совершенно глухим, проявилось множество старческих недомоганий, и у него было ещё несколько лёгких и более тяжёлых апоплексических ударов. Его слуги — у него всегда были слуги — постепенно становились санитарами. Его носили по лестницам вверх и вниз, и он просиживал долгими летними часами в саду и долгими зимними часами перед камином, иногда, как казалось, погружённый в тяжёлые размышления, иногда уставившись перед собой пустым взором и рисуя палкой на песке.

Постепенно, по мере того, как проходили годы, стало бросаться в глаза, что он не умер. Сначала он часто желал себе смерти; ставшая бесполезной жизнь превратилась для него в тяготу. Однако он не мог умереть. Он никогда не мог сдаваться. Даже теперь в нём явно было что–то, что не могло сдаться, что — знал он это ещё или нет — до последнего, как прежде против любого противника, боролось против смерти, которая медленно, постепенно забирала его в своё владение.

Однажды, в 1962 году, он неудачно поскользнулся и сломал себе бедренную кость. Ему было теперь 88 лет. В таком возрасте подобное не переживают. Во всех редакциях газет пошли в набор некрологи о Черчилле, и были сделаны последние приготовления к траурным церемониям, которые были ему предназначены. Два месяца он лежал в гипсе. Затем его забрали из госпиталя, высохшего, ослабшего, едва узнаваемого — но живого; ещё раз одержавшего победу. Снаружи его ожидала толпа в благочестивом любопытстве, наполовину взволнованная, наполовину смущённая легендарным героем, который непостижимым образом всё ещё жил. Многим из молодых среди них было уже почти непостижимо, что он вообще жил. Человек, который в 1940 году в горящем Лондоне вершил мировую историю, был почти столь же далёк, как и человек, который в 1898 году под Омдурманом участвовал в последней кавалерийской атаке. Существовал ли он вообще когда–либо? Существует ли он всё еще? Однако вот он был тут действительно, вот его выносят. Он услышал робкое ликование, и попытался слабо рассмеяться. И ещё он немного поднял руку и раздвинул два пальца в воздухе, так что они образовали букву «V» — «V означает Victory, победа», знак победы, который он всегда показывал во время войны.

И после этого он жил ещё долго. Он умер после долгой борьбы со смертью 24 января 1965 года, на девяносто первом году жизни. Во время всех четырнадцати дней, которые он провёл в коме, его дом снова был окружён толпой людей. Часто они стояли там часами, с серьёзными церковными лицами, как в преждевременном траурном карауле. Последние слова, которые кто–либо слышал от него, были: «Всё так скучно».

Англия подготовила ему неслыханно торжественные похороны. Почти что казалось, что как будто бы в могилу кладут не человека, но саму английскую историю — историю блеска и удачи, чью последнюю, полную славы главу написал Черчилль почти теперь уже четверть века тому назад. Его предпочли бы похоронить в Вестминстерском аббатстве или в соборе Святого Павла, рядом с Нельсоном и Веллингтоном; но он запретил это. В заключение гроб был перенесён матросами к Темзе, и там он на барже отправился вверх по течению, а затем по железной дороге местного значения вглубь страны, в деревню Бладон в Оксфордшире. Там, в соответствии с его волей, на неприметном деревенском кладбище, где также погребён его отец, находится могила Черчилля.