Орлята - Б. Раевский

И Галя поняла ее глубокий вздох. Он как бы говорил: «Ты ведь не знаешь, долго ли тебя продержит гестапо, а сейчас декабрь. Сегодня ростепель, а завтра может ударить мороз. Платок пригодится: и подстелешь его и укрыться им можно». И Галя взяла платок.

На голову она надела белый вязаный беретик и простилась с матерью, с сестрой и с одиниадцатилетннм братишкой так, словно шла на день к тетке в Песочное.

— Я вернусь, наверно, скоро.

Когда солдаты уводили ее, Зинаида Ивановна едва удержалась, чтобы не зарыдать и не броситься к ней с прощальными поцелуями. Но мысль, что это вызовет у немцев подозрение, остановила ее. И ведь действительно странно! Девочка спокойна, а мать почему-то волнуется и плачет! Видно, знает, в чем дело, и боится за девчонку неспроста. Но как только за Галей закрылась входная дверь, Зинаида Ивановна зарыдала. Теперь ей уже не надо было притворяться и скрывать свое горе.

— Мам, они ее в комендатуру повели?

— Откуда же я, сынок, знаю! Может, в комендатуру, а может, и в полевую жандармерию, — сказала, плача, Зинаида Ивановна.

— Иди, мама, сюда, — позвала ее Раиса из соседнем комнаты.

Погасив свет и отдернув оконную занавеску, она смотрела на улицу. Но разглядеть что-либо было довольно трудно. Уже сильно стемнело. К тому же от дома до ворот тянулся сад. В нем, почти перед самыми окнами, росли старые, сучковатые яблони. Их ветки мешали видеть, что происходит на улице.

— Ничего не разобрать, — сказала с досадой Раиса. — Но только, кажется, у ворот сани.

— Верно, Рая, сани, — как эхо, повторил Борис. Он стоял рядом с сестрой и, прижавшись лицом к темному стеклу, тоже смотрел в окошко.

Зинаида Ивановна схватила с сундука Раисину косынку и набросила себе на голову,

— Куда ты, мама?

В ответ Зинаида Ивановна только махнула рукой и поспешно вышла в сени. Борис кинулся было за матерью, но Раиса удержала его, и он остался. Он побаивался сестры, которой исполнилось уже восемнадцать лет, и она на правах старшей в доме воспитывала его так же, как и мать.

Зинаида Ивановна подбежала к воротам, когда сани уже отъехали.

В вечернем свежем воздухе она совершенно ясно услыхала Галин голос и другой, тоже молодой и очень звонкий. И этот второй голос ей был хорошо знаком. Но слов, к сожалению, она не могла разобрать. «Неужели гестапо обнаружило всех? Значит, их кто-то выдал», — подумала она, и ей стало страшно от этих мыслей.

А сани между тем все удалялись и удалялись от дома и наконец свернули на главную улицу.

Тогда, закрыв садовую калитку, Зинаида Ивановна медленно, словно старуха, пошла обратно к дому. На крыльце ее ждала Раиса.

— Ну что? — спросила она шепотом.

— Яковлеву Тасю тоже взяли. Я ее по голосу узнала.

В эту ночь Зинаида Ивановна не могла заснуть. О чем бы она ни думала, все мысли ее сводились к Гале. «Что теперь будет с ней? Неужели гестаповцы расстреляют ее и Тасю Яковлеву, как расстреляли в прошлом году лужскую партизанку Дашу Остапову?»

Вот уже полтора года Галя выполняла поручения партизан и до сих пор не вызывала подозрения у немцев. Да и кто бы мог подумать, что эта тоненькая голубоглазая девочка с пушистыми белокурыми волосами, застенчивая и даже на первый взгляд робкая немного, была связной? Она не только доставляла нужные сведения партизанам, пробираясь к ним тайной лесной тропинкой, но вместе с комсомолкой Тасей Яковлевой писала печатными буквами листовки и разбрасывала их ночью в поселке.

«Как спокойно и смело пошла! Даже не обернулась, — думала Зинаида Ивановна. — И еще меня ободрила: «Не волнуйся, мама; это, видно, ошибка». Ах, Галинка ты моя Галинка!» Вон у окошка стол, на котором она делала уроки. На нем стопочка книг. Их всего шесть. Ровно столько, сколько лет она проучилась в школе. И на каждой книжке надпись: «Комлевой Галине, ученице средней Торковической школы за отличную учебу». Все шесть лет Галя была первой ученицей. Но закончить школу ей так и не удалось — помешала война. Теперь в школе немцы устроили конюшню. Раиса тоже хорошо училась, но отличницей никогда не была. Беззаботная она и с ленцой. А вот Галинка не по летам серьезна и деловита.

Так до самого рассвета, не смыкая глаз, лежала и думала Зинаида Ивановна.

В восемь утра пришла мать Таси Яковлевой. У нее было заплаканное, осунувшееся лицо. Видно, тоже не спала всю ночь.

— Пойдем, Зина, в Оредеж. Говорят, их туда увезли. И Нюру Семенову взяли, — добавила она.

Полное имя Нюры было Анна Петровна, но Зинаида Ивановна и Наталия Кузьминична называли ее между собой запросто по имени. Она была торковическая и выросла на их глазах.

В Торковичах Нюра закончила школу рабочей молодежи и здесь же, на стекольном заводе, вступили в комсомол, а затем и в партию.

Почти десять лет она проработала в Торковической школе, и лучшей вожатой нельзя было и желать — так любила она детей и свое дело. Когда немцы захватили Торковнчи, она, по решению комсомола, осталась в поселке, чтобы помогать партизанам. В партизанский отряд ушла почти половина коммунистов со стекольного завода.

Нюра Семенова хорошо знала своих «дочек», как она в школе иногда ласково называла комсомолок и пионерок. Для работы в подполье она выбрала трех самых надежных: Яковлеву Тасю, Богданову Катю и Лиду Евграфову. Связной стала тринадцатилетняя пионерка Галя.

Когда Зинаида Ивановна услыхала от Наталии Кузьминичны о Нюшином аресте, то сразу же подумала, что теперь Гале и Тасе не так будет страшно в гестапо, раз с ними вместе их старшая пионервожатая. И еще она подумала, что действительно, может быть, Галя скоро вернется.

От Торковичей до Оредежа было четыре километра. Зинаида Ивановна с Наталией Кузьминичной прошли это расстояние за полчаса — так торопились они узнать о судьбе своих дочек.

Оредежская комендатура помещалась в желтом деревянном здании, слева от вокзала. До войны здесь было железнодорожное управление. Больше двух часов прождали они коменданта.

— Цурюк! — закричал на них немецкий часовой, когда они вздумали было заглянуть в окно комендатуры. И они сразу же отошли. За полтора года оккупации они уже знали некоторые немецкие слова. А грозный окрик: «Назад!» — раздавался у них в поселке довольно часто.

Наконец появился комендант — пожилой усатый майор в очках. Л с ним тот самый переводчик, что был вчера при аресте.

— От-прав-лены в де-рев-ню Го-ры-ни, — сказал переводчик, словно диктуя, раздельно и громко.

До Горыни было 15 километров.

Расстроенные, возвращались они домой. Дорога теперь казалась им длинной и скользкой, хотя точно такая же гололедица была и утром. Они шли и строили разные догадки. Кто же отправлен в Горыни? Все трое или только Галя с Тасей? Если бы их отвезли в Лугу, это было бы понятно, — там находился немецкий штаб. Или оставили бы в Оредеже, где были комендатура, жандармерия и тюрьма, устроенная в бывшем Доме культуры. В одной половине дома был концертный зал, а в другой половине немцы приспособили комнаты под камеры.

— Как ты думаешь, Зина, — сказала в раздумье Наталия Кузьминична, — почему их отправили в Горыни?

Когда Зинаида Ивановна и Наталия Кузьминична подходили уже к дому, навстречу им попалась жившая но соседству старушка.

— Ну как, видели дочек-то? — спросила она.

— Нет, не видели, их в Горыни отправили.

— В Горыни? Далеконько вам будет передачки им носить. А я вчера их вечером видела, когда от племянницы шла. — И она принялась рассказывать, как, подойдя к дому Нюры Семеновой, увидела у ворот сани, а в них Галю и Тасю. — Сидят и поют: «Проснись, вставай, кудрявая» — а я остановилась, да и говорю: «Как же это так, вас забрали, а вы песни поете?» А твоя-то, — она поглядела на Наталию Кузьминичну, — и отвечает мне: «Отчего же нам не петь, раз мы ни в чем не виноваты?» И Галя тоже так: «Плакать нам, что ли? Да и что такое, что забрали. Выпустят». Обе веселые и в одинаковых беретиках. Я еще подумала: «Ишь ты, словно на гулянку собрались». А около саней немецкие солдаты стоят, их стерегут...

Она рассказывала по-старушечьи, подробно, не спеша и все не переставала удивляться, почему это арестованные не плакали, а пели.

В этот день обе матери прошагали в оба конца восемь километров, и все же, несмотря на усталость, они готовы были не отдыхая идти в Горыни.

Но на улице начинало уже смеркаться, и это остановило их. Идти на ночь глядя пятнадцать километров по глухому, занесенному снегом лесу, да еще не зная дороги, было безрассудно. И они решили подождать до утра.

С вечера Зинаида Ивановна начала собирать передачу для Гали.

Раиса сидела за столом и шила, а Зинаида Ивановна разбирала Галины вещи. Невольно вспомнилось, как она до войны собирала во время летних и зимних каникул в пионерлагерь Галю. Все шесть лет Галя была первой ученицей, и школа ежегодно давала ей путевку в лагерь. И это было очень кстати, так как здоровье у Галинки было слабое. Муж Зинаиды Ивановны работал лесным объездчиком и получал немного, но все же каждый раз, когда Галя ехала в пионерлагерь, ей покупали какую-нибудь обновку: это были недорогие туфельки или сандалеты, а то и платье из пестренького сатина или ситчика, которое Зинаида Ивановна шила ей сама. Для тюрьмы другое требуется, — а вот что?..