Туман в зеркале - Сьюзен Хилл

Когда возобновился общий разговор, я спокойно спросил Ладгейта, что ему известно о Вейне.

— О, только, что называется, общедоступные факты, — сказал он сдержанно, поднимая свой бокал.

— И какие же?

Он махнул рукой:

— Да так, слухи, просто догадки.

— Но малоприятного свойства?

— Отчасти.

— Я тоже это обнаружил. Я перерыл все касательно его жизни и прошлого — дело в том, что я подумывал написать своего рода исследование об этом человеке — Вейне, путешественнике, первопроходце.

— Но?

— Кое-что меня отпугнуло. И другие вопросы, имеющие для меня особый личный интерес, стали занимать мое внимание.

— Может, оно и к лучшему. Сдается мне, что того, кто входит в столь тесный контакт с Вейном и его делишками, не ждет ничего хорошего.

— Но этот человек мертв.

— Безусловно.

— Вы лично что-то знаете?

— О, нет-нет. Как я уже сказал — только слухи, до меня доходили всякие истории. Припоминают то или это.

После чего он решительно сменил тему и начал расспрашивать меня о моем детстве в Кении, об этой стране, с которой, как он говорил, был как-то связан его отец. И снова беседа потекла гладко.

Это был, пожалуй, самый приятный и полный впечатлений вечер в моей жизни. Превосходные кушанья, яркая обстановка, праздничная и веселая атмосфера. Перед обедом нас посетили юные исполнители рождественских песен, они пришли из мрачной темноты ночи, встали вокруг елки и развлекали нас. Детишкам, которые были в доме — а их тут насчитывалось не меньше десятка, — разрешили присоединиться к нам. Их сияющие милые мордашки, блестящие глазенки, их волнение и радостное предвкушение наполнили меня нежностью, и, глядя на них, мне, как никогда прежде, захотелось иметь собственную семью, иметь пристанище, которое было бы моим, и тех, кого я мог бы назвать моими близкими и дорогими людьми, — такие сантименты вызвали во мне древние слова и сакральные рождественские песнопения.

Время протекало столь приятно, и я столь удачно вошел в общество (правда, несколько ошеломленный выпавшей мне удачей, окружающей обстановкой и моим присутствием в этом доме), что я вполне был способен игнорировать все симптомы, указывающие, что я нездоров. То и дело во время обеда я чувствовал, что кожа моя горит, потом меня сотрясала дрожь, и хотелось подобраться поближе к камину. Я выпил немного вина и испытывал общее недомогание, но был в состоянии не обращать на это внимания до самого конца вечера, пока не поднялся, чтобы отправиться в постель. Остались только члены семьи, которые жили в доме, и еще двое гостей. Время перевалило за полночь. Когда я поднимался на ноги, у меня вдруг сильно закружилась голова. Я невольно пошатнулся, и в ту же секунду почувствовал, что мой череп словно раскалывается надвое. Когда я пришел в себя, оказалось, что я снова сижу, а сэр Лайонел сжимает мою руку. Я постарался дать объяснение происшедшему, пожаловавшись на крайнюю усталость, и уверил его, что спокойный ночной сон — все, что мне требуется для полного восстановления.

Хотя сам я отнюдь не был в этом уверен. Оказавшись в одиночестве в своей комнате, я, чтобы унять дрожь, попотчевал себя порцией виски, после чего с облегчением улегся в постель.

В ту ночь я метался, я то словно лежал на раскаленных углях, то погружался в ледяную реку. То и дело я просыпался, меня терзали кошмары, полные мимолетных ужасающих образов, перемешавшихся в беспорядке. Потом я внезапно пробудился, и все было спокойно, я почти что пришел в сознание и увидел, что огонь в камине моей спальни еще слегка теплится. Голова у меня болела, во рту пересохло, и при каждом вдохе в груди ощущалась некая странная болезненность, как будто скрежетали друг о друга ржавые железные опилки.

А потом, за несколько мучительных секунд, я вспомнил все. Я опять был маленьким ребенком, я лежал в своей кроватке в комнате, где на жаровне тлели несколько угольков. Я был болен, болела голова, когда я дышал, было больно в груди. А рядом, на низеньком стуле, придвинутом близко к кровати, сидела — сидела та, чье лицо я только что видел во сне так ясно, словно она была здесь.

Но вот она исчезла, и я уже больше не ребенок, о котором заботятся и ухаживают, лежащий в безопасности своей кроватки. Я был один в незнакомом доме, ужасно больной. Я чуть было не расплакался от разочарования и хотел бежать обратно в надежные объятия своего сна.

Я включил лампу.

«Джеймсу Монмуту, на память о Старой Нэн».

Я дотянулся до маленького черного молитвенника, лежавшего рядом на столе, и некоторое время разглядывал надпись, что принесло мне странное чувство удовлетворения, которое я не смог бы объяснить. Я начал переворачивать страницы, выборочно прочитывая то там, то тут, и осознавая, что слова то и дело оказываются такими знакомыми, что я знал их наизусть — хотя когда и где я их выучил, припомнить не мог. Наконец, хотя я все еще чувствовал себя больным, я заснул более спокойным сном и проснулся слабым, но в какой-то мере восстановившимся, под звон колоколов Рождественского утра.

Мне принесли завтрак и записку от леди Куинсбридж, в которой она осведомлялась о моем самочувствии и настаивала на том, что мне нет необходимости спускаться вниз, если я не ощущаю себя вполне здоровым. Но хотя я еще был слаб, похоже было на то, что лихорадка за ночь выгорела, и я определенно не хотел пропустить празднования этого дня или оказаться плохим гостем. Мне удалось немного поесть и выпить немалое количество чая, который меня значительно подкрепил.

Теперь я видел, что окна моей комнаты выходят в парк, простиравшийся вдаль, за строгие лужайки с задней стороны дома. День выдался ясный, но внизу между стволами деревьев на аллее клубился гуман, и из дымки возникали призрачные силуэты ланей. Однако солнце поднималось, и туман начал рассеиваться и уплывать. Теперь я мог полюбоваться пейзажем во всей его красе. Ландшафт волнами спускался к низкой изгороди, а потом плавно поднимался с другой стороны. Озеро я мог видеть уже не так хорошо, оно было стальным в свете раннего утра, и над его гладью летали, ныряя время от времени, утки.

Широкая дорожка вилась между деревьями и пересекала луг, а еще одна, более узкая, неспешно огибала границы поместья. Я забеспокоился, достаточно ли я оправился, чтобы вскоре погулять по ней. Я, можно сказать, влюбился в Пайр, в прелестный дом и угодья. Это было доброе место, и, похоже, ничего зловещего или враждебного ни в доме, ни снаружи здесь не было. И я благословлял тот счастливый случай, что свел меня с леди Куинсбридж тогда, в поезде в Элтон. Мои страхи, все эти странные и лишающие присутствия духа события прошедших недель, понемногу улетучивались из головы. Мне вовсе не казалось, что я должен постоянно оборачиваться и смотреть, что позади, везде, куда бы я ни шел. И я более не терзал себя постоянно нарушающими душевное спокойствие мыслями о каких бы то ни было несчастных созданиях, реальных или вымышленных, которые преследовали меня.