Что-то страшное грядёт - Рэй Брэдбери

Они щедро поливали крышу.

Внизу кто-то закрыл окно.

— Мама, — тускло улыбнулся Джим. — Думает, дождь пошел.

Глава тридцатая

Дождь прекратился.

Крыша была чиста.

Они отпустили шланг, он пополз вниз и шлепнулся на ночную траву где-то за тысячу километров.

За городом воздушный шар по-прежнему висел между беспросветной полуночью и сулящим просвет желанным восходом.

— Чего она ждет?

— Может быть, чует, что мы сделали.

Они вернулись вниз через чердак и вскоре, после жаркого и лихорадочного перешептывания, лежали каждый в своей комнате, каждый на своей кровати, тихо слушая каждый свое сердце и часы, слишком быстро отмеряющие минуты до рассвета.

«Что бы они ни предприняли, — говорил себе Вилл, — мы должны их опередить».

Он желал, чтобы шар вернулся, чтобы Ведьма догадалась, что они смыли ее метку, и спустилась снова пометить крышу.

Почему?

Потому.

Он поймал себя на том, что смотрит на свое бойскаутское вооружение — большой великолепный лук и колчан со стрелами, висящие на восточной стене его комнаты.

«Прости меня, папа, — подумал он и сел, улыбаясь. — На этот раз я выхожу на охоту один. Нельзя допустить, чтобы она час за часом, может быть, день за днем возвращалась, следя за нами».

Живо сняв со стены лук и колчан, он постоял, размышляя, потом тихонько открыл окно и выглянул наружу. Окликать и звать упорно и громко нет нужды. Надо только напрячься и настраивать себя на нужный лад. Они не умеют читать мысли, это я точно знаю, иначе не послали бы сюда ее, и она тоже не умеет читать мысли, зато она чувствует живое тепло, особые температуры, особые запахи, чужое возбуждение, и если я стану скакать и прыгать, давая понять выражением радости, что я обманул ее, тогда, может быть, может быть…

Четыре утра — сонно возвестил колокольный звон в какой-то другой стране.

«Ведьма, — подумал Вилл, — возвратись».

«Ведьма, — подумал он еще громче, подгоняя стук крови в висках, — крыша чиста, слышишь?! Мы устроили собственный дождь! Придется тебе вернугься и снова пометить ее! Ведьма?..»

И Ведьма тронулась с места.

Вилл ощутил, как вращается земля под воздушным шаром.

«Так, Ведьма, так, давай, это всего-навсего я, безымянный мальчик, ты не можешь читать мои мысли, а я вот плюю на тебя! кричу, что мы тебя провели, и это должно до тебя дойти, так что давай, плыви сюда! смелей! где твоя отвага?!»

За километры он услышал вздох послушно поднимающегося, приближающегося шара.

«Бог ты мой, — спохватился Вилл, — я вовсе не хочу, чтобы она вернулась к этому дому! Ну-ка!»

Он живо оделся, схватил свое оружие, обезьяной скатился вниз по скобам в плюще и побежал по влажной траве.

Ведьма! Сюда! Он бежал, печатая узорчатый след, бежал, ощущая бурное ликование, исступленный, как заяц, который отведал какого-то тайного, сладостно ядовитого корня, отчего несется теперь словно бешеный. Касаясь коленями щек, давя туфлями мокрые листья, он перемахнул через изгородь, сжимая в руках колкое оружие, перекатывая во рту пестрые шарики радости и страха.

Вилл оглянулся назад. Шар плавно приближался! Вдыхая-выдыхая, от дерева к дереву, от облака к облаку.

«Куда я бегу? — спросил он себя. — Погоди!.. Дом Редменов! Много лет стоит пустой! Еще два квартала!»

Стремительно шуршали его ноги по опавшим листьям, шумно шелестело плывущее в небе создание, и все кругом было покрыто лунным снегом, и мерцали звезды.

Вилл круто остановился перед домом Редменов — в каждом легком по факелу, и вкус крови во рту, и беззвучный крик: «Сюда! Это мой дом!»

Он ощутил, как в небесах изменила свое русло могучая река.

«Отлично!» — подумал Вилл.

Его рука повернула дверную ручку старого дома. «Не дай бог — вдруг они там внутри, поджидают меня?»

Дверь отворилась в темноту.

Там, в темноте, вихрилась пыль, колыхались струны паучьих арф. И все.

Прыгая через ступеньку по дряхлой лестнице, он выбрался на крышу, спрятал свое оружие за трубой и выпрямился.

Воздушный шар цвета зеленого ила, расписанный огромными изображениями крылатых скорпионов, древних фениксов, клубов дыма, огня, пасмурного небосвода, раскачивал, пыхтя, все ниже свою плетеную корзину.

«Ведьма, — говорил про себя Вилл, — здесь!»

Влажная тень хлопнула его, точно крыло летучей мыши.

Вилл покачнулся. Вскинул вверх руки. Какой удар — словно не бестелесная тень, а черная плоть…

Он упал. Ухватился за трубу.

Тень накрыла его, опускаясь.

В этом сгустке тьмы было холодно, как в морском гроте.

Внезапно ветер изменил направление.

Ведьма зашипела от досады. Шар взмыл по кругу вверх.

«Ветер, — лихорадочно подумал мальчик, — он на моей стороне!»

«Э нет, — сказал он про себя. — Не улетай! Вернись».

Он опасался, что Ведьма почуяла неладное.

Она почуяла. Ей не терпелось раскусить его замысел. Она принюхивалась, глотала воздух, ее ногти скребли и прочесывали его, как если бы она доискивалась смысла дорожек на восковой пластине. Она поворачивала ладони, как будто Вилл был теплой печуркой в неком подземном царстве и ей захотелось погреть руки. Когда корзина маятником качнулась вверх, он увидел ее зашитые, незрячие глаза, увидел мшистые уши, бледный морщинистый абрикосовый рот, который высасывал соки из вдыхаемого воздуха, пытаясь определить, какой подвох кроется в действиях Вилла, в его мыслях. Слишком уж он хорош, слишком заманчив и привлекателен, слишком доступен, тут что-то не так! Ее не проведешь!

И убежденная в этом, Ведьма затаила дыхание.

Отчего шар завис неподвижно между вдохом и выдохом.

Но вот Ведьма решилась на проверку и сделала дрожащий вдох. От прибывшего веса шар опустился. Выдох — и, освобожденный от паров, шар поднялся!

Теперь — ожидание, отстаивание сырого воздуха в порочных тканях детского тела.

Вилл приставил к носу большой палец, пошевелил остальными, дразня Ведьму.

Она втянула воздух. Вес этого вдоха заставил шар нырнуть вниз.

«Ближе!» — подумал Вилл.

Но она осторожно кружила над ним, чуя острый запах адреналина из его пор. Вилл вертелся, следя за вращением шара. «Вот ты как! — подумал он. — Хочешь меня закружить! Чтобы мне стало дурно? Чтоб у меня помутилось в голове?»

Оставалось одно, последнее средство.

Он замер, стоя спиной к воздушному шару.

«Ведьма, — подумал он, — не устоишь ведь».