За языком до Киева - Лев Успенский

Я весьма опасаюсь, что в графу «туры» у Семенова попало немало «турьих» имен, еще более отдаленных от всякой зоологии.

Вот почему каждому топонимисту-любителю, пленившемуся нежданной прямотой возможных этимологий «по животным», надо больше всего опасаться попасть впросак как раз на этой прямоте. Надо помнить: почти каждое слово, обозначающее животное, может (или, во всяком случае, могло) стать именем (прозвище — тоже имя) человека. И чаще всего месту оно будет передано именно через посредника, а не прямо.

Теперь есть еще одно соображение… Однако его, пожалуй, стоит рассмотреть, пользуясь не только «зоотопонимами», но и именами на ботанической, флористической подкладке — «растительными».

Само собой, некоторые опасности при исследовании таких имен снимаются или по крайней мере смягчаются. Названия растений несравненно реже становятся антропонимами, нежели слова, означающие животных. Но все-таки и это не исключено ни на русской, ни на иноязычной почве. Раз мы знаем такие фамилии, как русские Соснины, Ольхины, Дубовы, Осинины, если на Украине возможна фамилия Верба, во Франции (Жюль) Верн, что означает Ольхин, а в Германии Эйхе, что означает Дубов, — в принципе у нас есть право думать, что существовали русские имена или прозвища Сосна, Осина, Ольха, Дуб, Клен…

Тем не менее, такие казусы, вероятно, случаются несравненно реже, и тому, кто захотел бы рядом с топонимическим зоосадом собрать для своего удовольствия и топонимический гербарий, следует скорее приготовиться к другому, осложняющему дело обстоятельству.

Словари ботанических названий в литературном и в народном русском языках разошлись давно и на очень значительную дистанцию.

Чтобы составить представление о масштабах расхождения, достаточно заглянуть в старого Даля.

Растение, которое литературный язык наш определяет как «клевер», иногда как «трилистник», имеет, по Далю, в народе такие наименования: кашка, дятлина, дятельник, дятловина, троян, троезелье, троица, медовик, лапушка.

То, что мы называем валерьяной, в диалектах значится как булдырьян, аверьян, марьян, мяун, кошачий ладан, глухой серпий, стоян, очной корень.

Дикую розу, шиповник, на просторах Руси зовут: шипичник, шипняк, шипшина, шипец, шипичка, шипица, чипорас, толокнянник, щуплина, свороборина, серебаринник, сербалина, чербалинник…

Это касается дикорастущих. Может быть, с огородными растениями проще?

Вот обычная брюква. Вы можете найти ее под такими не совсем на брюкву похожими названиями: брюкла, буква, бухма, буша, бушня, калива, калига, калика, каливка, галань, галанка, ланка, кандушка, немка, бакланка, баклага, грухва, грыжа, грыза, желтуха, землянуха, дикуша, рыганка, синюха.

В нескольких километрах к югу от города Луги была в тридцатых еще годах маленькая деревнюшка СТОЯНОВЩИНА. Стократно проходя по ее единственной улице, я по-разному догадывался о происхождении ее имени. От глагола «стоять» и какого-то связанного с ним отглагольного существительного? От «стоянье» — церковная служба, всенощная? От «стоянки» — мирская сельская сходка? Уж навряд ли — в связи с болгарским именем Стоян… Всяко думалось!

А вот возможность как-либо поразмыслить над названием растения «стоян» — «валерьяна», росистые заросли которого раздавались передо мной на лесных подходах к Стояновщине, мне и в голову не приходила. Да я и сейчас не уверен, есть ли тут что-либо общее, важно, что мы просто не знаем большей половины народной ботанической номенклатуры. А ведь в топонимике нашей мы, разумеется, должны искать именно ее — народную ботанику. Профессорская-то ботаника могла проникнуть в географические имена лишь в ничтожном количестве. Через помещичье, дворянское, книжное именотворчество.

Можно поручиться, что название места, произведенное от «фиалка» или от «анютины глазки», встретится нам где-либо навряд ли. А сколько можем мы пропустить топонимов, связанных с «полуцвет», «братки», «камчук», «троецветка», «сороканедужная»? Ведь это все областные, народные синонимы для искусственного, барского, сентиментального «анютины глазки».

Есть в Москве место, именуемое ВШИВАЯ ГОРКА. О нем было в литературе много споров. «Вши», хотя и богато продокументированные многими историческими анекдотами (от ветошного рынка, на котором продавалось весьма негигиеническое старье, до сидения уличных брадобреев, накапливающих-де вокруг места своей работы груды не слишком аппетитных волосяных отбросов), были в конце концов отвергнуты. «Вшивая Горка» стала «швивой» от слова «швец» — портной: тут-де работали холодные портные, мастера заплат и перештуковки.

По-видимому, однако, самая правдоподобная версия привела все-таки не к швецам, а к старинному слову «ушь» — названию растения. Но вот относительно того, каким было это, неоднократно упоминаемое в письменных источниках зелье, и поднесь существует множество разногласий. Опираясь на летописные и другие тексты, одни предполагают, что так могла именоваться лебеда, ибо известно, что в голодный 1128 год «ядяху людие лист липов… ушь, мох, конину». Карамзин связывал «ушь» с польским «ушица», но ушица — лютик, а это растение, многие виды которого едки или прямо ядовиты, навряд ли когда-либо являлось суррогатом пищи.

Вполне вероятно, что УШИВАЯ ГОРКА — заросшая ушыо — могла превратиться в народном произношении во Вшивую Горку. Но какое растение дало ей ее первое имя, нам теперь очень трудно определить.

Вот почему всякие каталоги ботанических (да и зоологических тоже) топонимов в значительной части своей повисают в воздухе. Прежде чем заниматься ими, следует провести огромную работу по изучению и народной, диалектной и древнерусской зоологической и ботанической терминологии и номенклатуры. Пока у нас нет хорошо продуманных перечней этих названий, лучше и не соваться в дремучие дебри такой топонимики.

В самом деле, вы можете детально обследовать все географические имена, скажем, Псковской области, и не найдете среди них ни одного, связанного с названием птицы «ласточка». Поторопившись, вы можете заключить, что либо такая птица там и не водилась, либо же ее почему-то не любили, не почитали. И впадете в ошибку: псковичи почти не знают слова «ласточка», а зовут эту милую щебетунью крышняком или крашняком. Вы же, найдя урочище КРАШНЯКИ или поселок КРЫШНЯКОВО, даже не заподозрите в их именах ничего птичьего.

Топоним ЛУНЁВО вы будете связывать с птицей лунем — дневным хищником из семейства ястребиных. Пскович же лунем зовет сову, а совой — всех дневных хищников: ястребов, коршунов, мелких соколов.

Даже представляя себе, что вместо слова «журавль» в этих местах употребляют название «жоров», вы можете ошибиться, гадая о значении названия какого-либо мшистого болота ЖОРОВИННИКИ. Вы будете предполагать, что там наблюдается гнездованье журавлей, а для псковича это географическое имя равносильно имени КЛЮКОВНИКИ: «жоровúна» на местном наречии — клюква…