«Фирма приключений» - Павел Багряк

Таратура смущенно извинился:

— Простите, миссис…

— Мисс! — поправила его не без гордости старуха. — Мисс Флейшбот! Ко мне за всю жизнь только один настоящий мужчина посватался, да и то так, что отбил навсегда охоту выходить замуж. Представьте себе, он въехал ко мне во двор на танке и чуть не разворотил весь дом! Так что вас интересует, господа? С Мэтьюзом, как вы уже поняли, говорить не о чем. Опоздали! Он на все будет говорить одно: не надо! Тоже как попугай… Но я-то привыкла. Несу ему кофе, и если он говорит «Не-е-е надо», значит, хочет с молоком, а если «Не на-а-адо» — со сливками…

— Давно он так? — перебил Гард.

— А сколько я его знаю, столько и так.

— Вы служите здесь?

— Конечно, не отдыхаю.

— Два года?

— Ого! — сказала старуха. — Вы прямо по глазам читаете. Точно, два года. Меня сестра его наняла… — (При этих словах Гард с Таратурой переглянулись.) — Да померла вскоре, царство ей небесное, хорошая была женщина. Но что мне? Деньги по ее завещанию выдают в банке исправно, каждый месяц, нам хватает, вот и доживаем. Ни я к нему ничего не имею, он спокойный, раскладывает себе карты, ну и пусть, ни он ко мне, слава Богу, не сватается. У нас даже собаки добрые. Вот недавно…

«Уж больно она разговорилась, — подумал Гард. — Зря теряем время».

— Мисс Флейшбот, — прервал он старуху, — в каком банке открыт счет на имя Барроу?

— А в этом, как его, который за площадью, ну прямо напротив собора.

— На улице Виноделов? — сказал Таратура. — Господин комиссар, да это же банк мистера Серпино!

— Я это понял, — задумчиво произнес Гард. — Извините нас, мисс Флейшбот, за вторжение, но служба есть служба.

Поклонившись, комиссар вышел из комнаты, за ним последовал Таратура, а Флейшбот, прикрыв дверь, за которой Барроу с блаженной улыбкой на правой стороне лица и судорогой ужаса на левой уже раскладывал новый бессмысленный пасьянс, засеменила вслед за гостями. Собаки вновь подняли радостный лай, и снова старуха проворчала, отгоняя их:

— А ну, марш отсюда, бездельники, вам бы только лаять, а как в лавку идти, так, кроме меня, некому!

Уже в «мерседесе» Гард сказал Таратуре:

— Как можно быстрее найдите психиатра высокой квалификации. Как минимум, надо попытаться выжать из Барроу сведения о пережитом им приключении… Инспектор, если бы вам пришлось удирать от разъяренного слона, вы потеряли бы рассудок?

— Если бы слон меня догнал, шеф, тогда может быть.

— По-разному устроены люди, по-разному, — задумчиво произнес Гард. — Ох, Таратура, нечисто это дело, очень даже нечисто. Вы понимаете, почему его оставили в живых, этого клиента фирмы? Потому что он нем не просто как рыба, а как рыбная мука! Ладно, Мартенс, трогайте.

— В управление?

— Нет, сначала в банк к господину Клоду Серпино. Кстати, инспектор, вы заметили, что именно выкладывал картами Барроу?

— Ничего, шеф. Абракадабру. Полную бессмыслицу.

— Не скажите… — проворчал комиссар Гард. — Там кое-что было…

11. Полюс недоступности

Итак, место, где оказалась синеглазая красавица Дина Ланн, заслуживает описания не меньшего, чем знаменитая Кааба — недоступная для гяуров святыня мусульманского мира.

Своими размерами помещение напоминало современный заводской цех, кстати сказать, даже без намека на окна. Бестеневые лампы ровно освещали лабиринты столов, кое-где рассеченные стеклянными перегородками. Вид столов заставлял предполагать обильную канцелярскую деятельность, поскольку всюду имелись ее признаки: груды бумаг, ленты скотча, неизменные ножницы и баночки клея с аккуратными пробками-кисточками. Многое, однако, противоречило этому впечатлению, ибо на столах, помимо утопленных в них телефонов, встроенных пишущих машинок и диктофонов, имелись еще дисплеи, обеспечивающие прямое подсоединение к ЭВМ, а в мусорных корзинках валялись не только бумаги, но и перфоленты. Обилие аппаратуры придавало столам вид диспетчерских пунктов, тем более что они имели форму не банальных канцелярских прямоугольников, а полумесяцев, словно люди за ними были по меньшей мере операторами атомных станций.

Сейчас Гард, пожалуй, не узнал бы Дину Ланн. Люди в этом помещении как-то терялись и нивелировались. Все сидели без пиджаков, все были в рубашках с галстуками, у всех были деловые лица — имеются в виду мужчины, разумеется. Но и женщины выглядели так, будто им надлежало заниматься весьма серьезным делом, но как бы дома: вид их был по-домашнему скромен и свободен. Правда, в отдельных клетушках находились люди несколько иного типа: как правило, пожилые и, как правило, в пиджаках. Лица их были столь же условными, только более многозначительными. Стоит добавить, что количество женщин в этом помещении соотносилось с количеством мужчин примерно как один к двадцати. А сам наполненный гулом воздух, казалось, был пропитан ровной мощной энергией, носителями которой как бы являлись присутствующие здесь люди.

Даже глаза Дины Ланн выглядели тут не синими, а скорее серыми. Серо-стальными. Может быть, виноватым было искусственное освещение? Может быть… Но вряд ли оно виновато в том, что платьице сидело теперь на девушке строго, как воинская униформа, а походку Дины Ланн уже никак нельзя было назвать танцующей.

Любезно-механически кивая, когда ее приветствовали, по лабиринту столов теперь двигалась вполне добросовестная рабочая единица. Правда, оставалось не совсем понятным, почему она избрала такой кружной путь, ведь к ее рабочему месту, о котором речь впереди, можно добраться куда короче. Непонятно также, почему ее шаг замедляется, а глаза утрачивают деловое выражение… Впрочем, чем уж нам так интересна Дина Ланн? Девушек, подобных ей, тысячи, а производственная ее функция столь ничтожна, что через нее невозможно понять назначение всего этого секретного комплекса. Она привела нас сюда, но она не прислушивается к разговорам, взгляд ее сужен, а ум вовсе не настроен на обозрение проводимой тут работы. Иди себе, Дина Ланн, мы пока осмотримся.

Итак, помещение походило и на заводской цех, и на канцелярию, и на отдел института. Однако оно не было ни тем, ни другим, ни третьим. Весь этот комплекс людей и машин назывался «секцией расчета», что, впрочем, тоже не проясняло его назначения, потому что рассчитывать, как известно, можно все — от урожая шампиньонов до движения спутников. Неофициально комплекс еще назывался «сценарным». Это тоже было истиной, поскольку тут действительно готовили сценарии, только не фильмов и не пьес… А впрочем, можно сказать, что и пьес, потому что они предопределяли игру многих людей, только не на сцене, а в жизни, ибо здесь моделировали не более и не менее как ход истории — так, по крайней мере, думали создатели этого комплекса.