Без пощады - Александр Зорич

Звуки прекратились, что укрепило мою уверенность в идеалистической природе «курицы».

— Так называемой курицы, — с расстановкой, наставительно сказал я и полез за сигаретами.

Оба нагрудных кармана, однако, оказались пусты. «Ах, ну да…»

Я запустил руку в правый карман форменных брюк. Сигарет не нашлось и там, зато пальцы мои наткнулись на твердые шарики, которые показались мне неестественно теплыми.

«Да не «шарики», балда! Это камешки, которые ты нашел у Злочева!»

— Логично… Камешки… Я достал несколько штук. — Камешки как камешки…

К этому глубокомысленному выводу я уже приходил дважды. Один раз — еще там, на тропе, рядом с раненым лейтенантом. Второй — в бараке, разглядывая камешки украдкой под одеялом.

Оба раза, правда, на них не падали прямые солнечные лучи…

После чего я отложил их до лучших времен. Слава богу, не в тумбочку, а обратно в карман. Весили они всего ничего, места занимали мало…

Камешки? Как бы да, но не совсем обычные…

Во-первых, они почему-то нагрелись. Как я раньше не обратил на это внимания? Может, повышение температуры произошло вот только что?

Во-вторых, на солнечном свету их шершавая поверхность проявила сеть тонюсеньких стеклянистых жилок.

«Подумаешь минера-ал… Лучше бы фруктовый сахар!»

Я призадумался, так ли уж они мне нужны, эти камешки.

«И так ли безопасны? А вдруг они банальным образом радиоактивны? Или ситуационно радиоактивны? Если верить Фервану, именно на ситуационной радиоактивности работают детекторы гросов…»

Я решил впредь таскать с собой только три штуки, а остальные закопать здесь.

Но «подумаешь минерал» стремился остаться в центре моего внимания всеми силами. Камешки дрогнули и поползли по ладони…

Я испугался (любой бы испугался!) и стряхнул их наземь. И вот, будто железные опилки под воздействием магнита, камешки, перекатываясь по земле, сложились в стрелку, похожую на журавлиный клин. Правда, опилки в школьном опыте распределяются совсем не так, не по прямым линиям… Впрочем, и в моем случае обе линии, образующие крылья клина, на самом деле не являлись геометрическими прямыми. Они были слегка искривлены, и, если их мысленно продлить, точка пересечения находилась довольно далеко у меня за спиной.

Мне стало интересно, где именно пересекаются линии.

Я поднялся, огляделся и сразу наткнулся взглядом… на ту же курицу! До нее не было и двух шагов!

Конечно, я ее напугал. Пару раз подскочив и вяло взмахнув крыльями, она удалилась на безопасную дистанцию.

«Если это галлюциноз, меня уже ничто не спасет… Но если нет… Передо мной бегает прорва мяса! И крови! Трехразовое питание! И питье!»

О камешках я и думать забыл.

Так началась самая нелепая охота, какую только можно вообразить.

Я двинулся на добычу, широко расставив руки. При этом я заискивающе улыбался и непрестанно приговаривал: «Цыпа моя, цыпочка».

Несколько раз цыпочка просто убегала от меня. Она уводила меня все дальше от каньона — примерно в том направлении, куда указывала стрелка из моих волшебных камешков.

Наконец она подпустила меня почти вплотную, но когда я уже готов был броситься на нее, ловко увернулась от моих растопыренных пальцев и бросилась обратно к каньону.

Я рванул за ней, но от резких движений сразу же сильно закружилась голова. Я был так неловок, что у меня перепутались ноги, и я растянулся в полный рост, едва успев подставить ладони.

Курица, победно квохча, приплясывала неподалеку от моих ботинок — там, у края пропасти, где я поначалу присел передохнуть.

Беспомощно матерясь и щупая разбитый щетинистый подбородок, я привстал сперва на одно колено, потом на другое.

«Если я ее не прикончу, планета прикончит меня…»

Я решил не спешить. Собрать все силы для последнего броска. Разогнаться как следует, прыгнуть…

«Тебе же куда легче, чем футбольному вратарю! Мяч-то раз в десять быстрее летает! Один прыжок, другой… бросок — и курица у тебя в руках!»

Я медленно, с расстановкой поднялся. Огляделся…

И обнаружил, что мои, так сказать, охотничьи угодья имеют ранее не подмеченные мною структурные особенности. А может, приобрели их в последние минуты, пока я гонялся за своим пернатым обедом?

На почве проступили едва заметные светлые параболы, которые имели одну общую точку пересечения. Поскольку они были «нарисованы» на глине будто бы игрой света и тени в неглубоких бороздках (хотя никаких бороздок и не было), я бы никогда не обратил на эту призрачную чепуху внимания. Но регулярный геометризм картины сам лез в глаза, и, один раз «ухватив» визуальную суть структуры, глаз уже сам доискивал все новые и новые параболы.

Тут же я вспомнил о клине из камешков.

До них было довольно далеко. Но стоило мне на них взглянуть, они заблестели ярко, как битое кремниевое стекло, — слепой бы увидел!

В следующую секунду я обратил внимание, что клин из камешков указывает на курицу. А заодно — на меня.

Световые параболы на земле стали ярче.

Курица вдруг замерла на месте, задумчиво глядя себе под ноги.

Это был идеальный момент для того, чтобы ринуться на нее разъяренным тигром. И я, возможно, ринулся бы. Но страх перед неизвестной аномалией, которая проявлялась все отчетливей, заставил замолчать даже чувство голода.

Я замер, прислушиваясь.

Так и есть: почва под ногами потрескивала. А метрах в пяти передо мной, в общей точке схождения всех парабол, даже едва заметно шевелилась.

«Общая точка… прямо эпицентр какой-то», — подумал я.

И тут же, стоило мне нащупать слово «эпицентр», побежал прочь.

Без единого звука.

И теперь уже — без единой мысли.

Все силы, которые я приготовил для последнего броска к курице, я вложил в то, чтобы оказаться как можно дальше и от вкусной птички, и от дьявольских парабол.

А потом была беззвучная вспышка.

Ярче солнца.

По земле метнулась моя густая, черная тень. В следующее мгновение я ослеп.

Запахло жжеными волосами и с новой силой, до удушающей одури — озоном.

По лопаткам дубовой доской хлопнула ударная волна.

Я упал, начал кататься по земле, пытаясь сбить огонь, которым, казалось, была охвачена вся спина.

Когда понял, что не горю, — зажмурился и пополз дальше.

Я ожидал новой вспышки, которая прикончит меня. И без того математическая статистика показывала, что я зажился.

Но вспышек больше не было.

Когда сквозь хаотическую круговерть слепых пятен я начал различать свои поднесенные вплотную к носу пальцы, я поднялся и потащился назад.

Но — как и всякий пуганый воробей — я не пошел через эпицентр. Я сделал крюк и по краю обрыва добрел до своих ботинок.

Обувь, увы, отсутствовала.

Явление здешней природы, которое едва не превратило меня в кучку пепла, скорее всего было пресловутым пробоем. Его когда-то вскользь упоминал Шапур в разговоре с Гладким.

Чем пробой отличается от обычной молнии? Ну хотя бы тем, что молния — явление чисто электрической природы, это высоковольтный разряд между землей и грозовыми тучами. Здешний пробой происходил между землей и непонятно чем — на небе не было ни облачка. Вокруг эпицентра пробоя возникала зона теплового поражения, что молниям, насколько мне известно, не свойственно — они поднимают температуру только в точке удара.

Вероятно, именно из-за скачкообразного теплового расширения воздуха пробой формирует ударную волну — к счастью, не очень сильную. Почки мне по крайней мере не отбило.

А вот ботинки сдуло в пропасть только так. Присмотревшись, я разглядел их на дне каньона в расщелине между камнями. Над ботинками курился дымок — тлели шнурки.

Волшебные камешки остались на месте и с виду не пострадали.

Вокруг эпицентра в радиусе метров пятнадцати глина превратилась в растрескавшийся кирпич.

Ну да к черту мелочи! Главное: на краю этого гигантского блюда из обожженной глины лежала, не подавая признаков жизни, моя курочка!

Выглядела покойница неважно. Глаза лопнули, перья спеклись в смрадную хрупкую массу.

Неужели я заполучил вожделенную пищу в виде трехкилограммового пакета золы и угольев? Нет, только не это!

Но, начав дрожащими руками обдирать горелую пакость, я обнаружил, что под ломкой кожей имеет место слой восхитительного, нежнейшего горячего жира, а под жиром — великолепное полусырое мясо! О чудесный, милый, добрый пробой! О сто двадцать пятое чудо света! Птичка запеклась в собственной шкуре, будто в микроволновке!

Мясо было пополам с кровью. Но это меня и спасло. Потому что, когда я собирался уже впиться зубами в горячую куриную ножку, мне вдруг вспомнился куцый спецкурс по выживанию, который через пень-колоду читался нам в последнем осенне-зимнем семестре накануне нападения Конкордии.