На хуторе - Борис Екимов

– Ну да…

– Такому надо… – посочувствовал свояк. – Забирай. Только чтоб втихаря. Договорись с профсоюзом.

С профсоюзом Арсентьич договорился. И вот теперь стоял на крыльце довольный произведенным впечатлением. Удивленный народ гудел.

Лишь Николай не радовался и не удивлялся. Он поглядел на Арсентьича, поглядел и проговорил с досадою:

– Так… Брехни тачают… Курорты… – и, повернувшись, пошел к арбе и коням.

И большого труда стоило Николая вернуть. И только лишь в кабинете управляющего, когда под нос Николаю сунули розовую, лощеной бумаги путевку, лишь тогда он поверил. Поверил, но не особо обрадовался:

– Чего это я… – сказал он. – Чего поеду?.. Людей смешить.

– А чего их смешить? Поедешь, подлечишься.

– Нет, – решительно отказался Николай. – Нечего там делать. Людей смешить.

– Что ты заладил? – разозлился управляющий. – Людей смешить, людей смешить… Вроде тебя черти куда посылают. Курорт, понимаешь, курорт. Юг, море, врачи там собрались. Люди за такую путевку знаешь что отдают? А тебе бесплатно. У нас их сроду и не было, таких путевок. Раз в жизни попала, хватай и поезжай.

– Один съездил, – отводя глаза в сторону, сказал Николай.

Это был тонкий намек. В прошлом году тракторист Митька Тегелешкин ездил по городам-героям. Тоже бесплатно путевку дали, в правлении. А пока он ездил, его жена Фрося управляющего принимала.

Арсентьич намек понял, но виду не подал.

– То туристическая, а здесь лечить тебя будут. Ты весной в больнице лежал?

– Ну лежал…

– Вот доктора об тебе и побеспокоились, – соврал управляющий. – Да еще бесплатно. Ты же больной человек, кожа да кости остались… Спасибо надо говорить, что об тебе заботятся. А ты еще… – в сердцах выругался Арсентьич и вытащил папиросы.

Задымили вместе. Задымили, и Николай закашлялся. Кашель его был тяжелый, и что-то клокотало там, внутри.

– Застудился, – пожаловался он.

– Застудился… – головой качая, повторил управляющий и отвернулся, не хотел глядеть.

Смотреть на Николая и вправду было несладко. Сорокалетний мужик, он гляделся престарело: черноликий, худой, почти беззубый, какой-то сгорбленный, с по-старчески усыхающим телом.

– Да я, Арсентьич, чего… – начал сдаваться Николай. – Я говорю, страшно. В отпуске-то никогда не был, а тут курорты. Да у нас никто и не ездил на эти курорты. Люди смеяться будут, скажут…

– Ну да… Сутки в райцентре сидеть – это ничего. А вот на курорт поехать, подлечиться… В общем, чего тебя уговаривать. Не хочешь – верну путевку. Сейчас вот позвоню по телефону, – потянулся он к трубке.

Николай вздохнул.

– Чего вздыхаешь? Сено накосил?

– Накосил. В копнах.

– Вот свози и собирайся. Поедешь, там профессора, сразу тебя возьмут в оборот. Поглядят, пощупают, назначат лечение. Будешь режим соблюдать, принимать лекарства. Питание усиленное, ванны, уколы, новейшие методы лечения. Не то что в наших больницах. Поселят тебя во дворце, мрамор вокруг, кипарисы, море синее.

Управляющий умел говорить. Он нарисовал такую сказочную картину, что Николай поневоле заслушался. А дослушав, снова тяжко вздохнул.

– Мне оно, конечно, и манится, – сказал он, – край надо бы подлечиться. Да как же скотина, скотину не кинешь?

– Найдем кого-нибудь на подмену.

– Кого найдешь?.. Да и теперь чего же… Снова переваживать. А потом снова здорово. И привесы сейчас пойдут, и заработок терять.

Управляющий задумался.

– Хрен с ними, с привесами. Об себе надо подумать. Хотя постой… – вдруг нашелся он. – Зятек твой, зятек преподобный. Пускай он твой гурт берет и пасет. Вот и деньги не потеряете. Он же пас скотину? Сможет?

– Смогет-то смогет… – сказал Николай.

Управляющий понял его правильно и враз построжал.

– А вот пусть попробует откажется. Никакого дома не дам, – пригрозил он. – Не получит. Скажи, пусть зайдет. Будет пасти, никуда не денется.

– Ладно, – ответил Николай. – Поглядим.

– И глядеть нечего, давай собирайся. Поезжай, лечись. Бесплатная путевка.

– А дорога?

– Ну, ты больно много хочешь. И так за путевку колхоз сто пятьдесят платит. Так что на дорогу разорись. Туда рублей пятнадцать да обратно.

– С собой немного взять, – добавил Николай.

– Ну и с собой возьмешь рублей двадцать. Больше зачем? Кормить будут, на всем готовом. Ты же не пьянствовать едешь, не гулять? Тебе ж лечиться надо?

– Неплохо бы подлечиться, – потирая впалый живот и морщась, сказал Николай.

– Болит?

– Не кажедённо, а как схватит…

– Вот пить надо меньше да курить и вылечиться по-настоящему. Ты не перебирай, а езжай и лечись, коли лафа подвалила. Много у нас на курорты посылают? Вот то-то и оно. Там тебя на ноги поставят. Приедешь во какой… – надул шеки и плечи расправил управляющий.

Николай на него поглядел, засмеялся.

И так нехороша и даже жутковата была эта улыбка, ощерившая темные, прокуренные зубы на высохшем в кулачок лице, так нехороша была, что управляющий отвел глаза и сказал твердо:

– Дурака не валяй, собирайся. А зятя пришли, если кобызиться начнет.

Николай вышел из конторы, управляющий через окно проводил его взглядом и решил твердо: «Поедет. Не я буду, поедет. Саму Лёнку заставлю стеречь, Лёнку вместе с тещей. Но Николай в санатории будет».

А скорая на помин Лёнка, жена Николая, уже спешила к конторе. И как всегда, с матерью. Лёнке было сорок лет, матери подпирало к шестидесяти, но с годами они становились похожими друг на друга, словно сестры. Обе красные, налитые, грудастые, толстоногие; и ходили-то они одинаково, по-солдатски махая руками, словно маршировали. В хуторе поговаривали, что Николай путал их по ночам, и Лёнка, угождая матери, молчала.

Мать осталась сторожить на крыльце, Лёнка вошла к Арсентьичу и затрубила:

– Здорово живешь, куманек? Не болеешь?

– Да слава Богу, – ответил Арсентьич, удивляясь, как быстро по хутору вести несутся.

– А кума Лелька? Чего-то я ее не вижу.

Ни родством, ни свойством управляющий с Лёнкой не был связан. Но она откуда-то выискала седьмую воду на киселе и упорно звала Арсентьича кумом.

– А я к тебе, кум, с бедой. Не прогонишь?

– Жалься, – коротко ответил Арсентьич.

– Люди говорят, моему дураку курорты дали. Взаправди?

– Не сбрехали. А ты, значит, поблагодарить пришла?

– Не смеись, кум, – обиженно прогудела Лёнка.

– Я не смеюсь. Мужик у тебя занужоный. Маклаки торчат, хоть торбу вешай.

– Нехай водки помене жрет, – строго сказала Лёнка.

– Вот и съездит, пить там не будет, подлечат его.

– Он не доедет, – уверенно сказала Лёнка. – На станции напьется и под поезд попадет. Детву осиротит. А вот мы так раскладаем, ежли начальство об нем горится: нехай эти деньги наличностью отдадут, прямо в руки. Вот мы его и подлечим. Лекарствия какие прикажут – возьмем. Будет лечиться при нас, при своей домачности. Так-то лучше, чем в какую-то турунду ехать. Он здеся вназирку живет и то пьяный кажный божий день. А тама… Так что деньгами нехай дадут.

– Какими деньгами? – удивился Арсентьич. – Вы что? Это же путевка, понимаешь? Путевка. Ее уже оплатили.

– Нехай назад деньги возвернут.

– Кто их вернет, в банк перечислили за путевку. Понимаешь? На путевку. На лечение. Профсоюз дал.

– А ты бы, кум, подсказал, – с обидой сказала Лёнка. – Деньгами, мол, им. У них детва мальначкая, сколь расходов.

– На работу надо ходить, – сказал управляющий. – На работу. А ты со своей матерью уж забыла, в какой стороне у нас поля.

– Ты меня, кум, не упрекай, – обиженно засопатилась Лёнка. – Сколь забот у меня, сколь детвы…

– На детей не вали, – отмахнулся Арсентьич. – Детей у тебя было и есть на кого кинуть. Баба Феша, Царствие Небесное… Да вы вдвоем с матерью сидели, кого высиживали? А теперь уж вовсе полон двор хозяев. Ты, да мать, да Нюська, да зятек ваш преподобный. Вот на других баб погляди. У Шурки Масеихи – четверо, Пелагея Чертихина пятерых подняла и всю жизнь на ферме. Скажи уж, не привыкла работать, вот и всё.

– А кто же, куманек, тружается? – деланно всхлипывала Лёнка. – На ком дом стоит?

– На Николае, – твердо ответил управ.

– На пьянчуге на этом, на капеле?

– Да не такой уж он и пьянчуга, – заступился Арсентьич. – А работник золотой. Скотина у него завсегда на первом месте. Кормленая и поеная. Привесы у него самые высокие. Вас всех этим и содержит.

– Содержатель… – желчно процедила Лёнка.

– А что? Може, поглядим, сколь он в дом приносит, а? И ведь он их не пропивает, домой несет. Летом по триста, по четыреста рублей заколачивает. Кормит вас и поит, – наставительно произнес Арсентьич. – А вы ему цены не знаете, не содержите как надо. Вот у него и язва, и высох на балык. Не дай бог, что случится, тогда запоете: заборона ты наша неоцененная. Тогда будет пост – прижимай хвост.

– Скажешь, куманек… Да мы, може, поболе него… – хитро прижмурилась Лёнка. – Руки от платков не владают. Как на точиле сидим.