Дорога оружия (сборник) - Виктор Ночкин

– Они у Квадрата остановились, – подсказал Аршак.

Пузырь рассеянно покивал и уставился на Йолю, он только сейчас обратил внимание на девушку. Та отвернулась. Она уже начала привыкать к всеобщему вниманию, даже надоело чуток.

Самоха осведомился, какие монеты здесь в ходу, прикинул курс гривны… и кивнул:

– Беру сто пятьдесят. В самом деле дорога опасная, мало ли что.

Потом, сопя, полез под жилетку, вытащил кошель, подкинул на ладони, покачал головой, полез за другим, а первый сунул в брючный карман. Пузырь следил за этой процедурой очень внимательно и улыбался сладко-сладко. При этом то и дело искоса поглядывал на Йолю. Пушкарь подошел к столу и стал отсчитывать деньги. Улыбка Пузыря несколько потускнела. Если бы харьковчане хоть немного знали этого приторно-сладкого болтуна, то поняли бы, что он сейчас ужасно разочарован. Торговец несколько дней назад установил монополию на арбузы и взвинтил цены. Когда покупатели принимались возмущаться или жаловаться, Пузырь получал удовольствие. Но Самоха цен не знал, казенных денег при нем было довольно, и он спешил. Долгие речи Пузыря казались оружейнику досадной задержкой – заплатить бы скорей, да и двигать к Кораблю.

Пока Самоха выкладывал на стол монеты, а Пузырь разглядывал Йолю, мальчишка, ученик Аршака, вился вокруг, точно муха, заглядывал пушкарю в руки, отбегал в сторону, щупал побеги арбузной лозы, обвивающие беседку Пузыря, – словом, ни мгновения не оставался на месте. Йоля, глаз которой был на подобные номера наметан, заметила, что смуглый дикарь ловко сунул руку в карман Самохи и вытащил кошель – тот, что пушкарь отложил, прежде чем рассчитываться. Йоля прикинула, куда молодой сейчас рванет, и стала медленно сдвигаться в сторону. Игнаш краем глаза следил за ее перемещениями.

Ученик Аршака, завладев монетами, отступил, сунул кошель себе за спину, под ремень, перетягивающий портки, и засеменил бочком, удаляясь от Самохи. Йоля, мимо которой молодой проскочил, сунула руку ему за спину и выдернула добычу. Дикарь ничего не почувствовал – он проскользнул за громадную фигуру Аршака и там остановился, пританцовывая и кривляясь. Самоха закончил рассчитываться, Пузырь кликнул приказчика и стал многословно объяснять, что надо доставить груз покупателю да пусть поспешит и выбирает самые крупные и спелые фляги, потому что большому покупателю – большие арбузы!

Игнаш положил Йоле ладонь на плечо и указал взглядом на управленца. Сам он не заметил, что дикарь залез в карман оружейника, но успел увидеть, как монеты вторично сменили хозяина, и узнал кошель. Остальное домыслить было проще простого. Понял ли Пузырь, что происходит, было непонятно – за Йолей он наблюдал очень внимательно и вполне мог приметить приключения кошелька.

Йоля подошла к отдувающемуся потному Самохе и подергала его за рукав:

– Дядька Самоха, а дядька Самоха, это ж ты уронил! На-ка возьми. Осторожней надыть с денежкой, народ здесь ненадежный.

Оружейник растерялся и стал старательно упихивать деньги поглубже в карман жилетки, Аршак окинул ученика задумчивым взглядом, а Пузырь снова развеселился:

– Ай, какая хорошая девочка, очень, очень шустрая, очень! Ты, добрый человек, – толстый палец указал на Мажугу, – сколько хочешь за эту девочку?

– Не продается, – буркнула Йоля, настроение снова испортилось. Да что ж они все от нее хотят? – Дядьки, пошли отседова.

На обратном пути проводник с мальчишкой немного отстали, и когда харьковчане сворачивали за угол, обходя цистерну Квадрата, Йоля, оглянувшись, успела увидеть, что Аршак, ухватив ученика за длинные косички, отвешивает ему тумаки да пинки. Наказание незадачливого воришки было вполне в духе харьковских трущоб, и единственная мысль, которая в этот миг пришла ей в голову: правильно она патлы обрезала всегда, зря Игнаш бранился, вот как раз ради таких случаев и следует волосья стричь.

Пока Аршак занимался воспитанием ученика, Игнаш пошептал Самохе на ухо, тот кивнул и сказал: «Ага!» О чем шла речь, Йоля не поняла, потому что они добрались к парковке, на которой оставили своих. Там происходило вот что: каратели, собравшись кучей, весело болтали и посмеивались, указывая друг другу пальцами на Штепу. Тот лежал на грязном бетоне подле сендера и блаженно жмурился, над ним вились мухи, но настроения Штепе это никак не портило. Он пел. Мотив выходил веселый, можно сказать, лихой, и голос у Штепы сделался вдруг высоким, чистым, только ни слова разобрать было невозможно.

– Чего это с ним? – Самоха с подозрением оглядел гогочущую толпу. – Опять накурился, что ли? Или он на каком другом языке поет? Он что, языкам обучен?

– Подошел какой-то оборванец из местных, пошептались они, – объяснил один из карателей, пулеметчик с бронехода. – Штепа ему монет дал, а потом вдруг хлоп – и лежит, поет.

– Что, прямо на землю повалился?

– Та не, сперва на капот, это уже потом с капота брякнулся. И ничего, он даже не заметил!

Харьковчане снова рассмеялись. Мажуга подошел поближе, нагнулся и распахнул на груди певца жилетку. С плеча Штепы свисал вытянутый сморщенный комок коричневого цвета.

– Это что? – Самоха тоже подошел глянуть.

– Мамми, дурь такая, сильней травы раз в двадцать.

– Сними ее, Ржавый.

Мажуга взялся за коричневую полосу, вывернул, потом дернул – мамми отделился от тела Штепы, на плече остался слегка кровоточащий порез.

– В кровь проникает, – пояснил Мажуга. – Уже успело долбануть. Теперь до ночи ему весело будет.

Тут показались невольники Пузыря – везли на ручных тележках арбузы. Потом явился Аршак с учеником. На смуглой мордахе следы побоев были не очень заметны, но досталось мальцу крепко. Впрочем, резвости он не утратил, вертелся и скакал по-прежнему. Проводники отправились в Квадрат за поклажей. Вернулись быстро, старик нес заплечный мешок, молодой – суму на ремне через плечо. У обоих к поясам были подвешены фляги, ученик вооружился тесаком наподобие того, что болтался на поясе Аршака, но вдвое меньшим.

Самоха принял фляги по счету, потом велел:

– Значит, так, этого урода в бронеход, вот ты сендер поведешь, – ткнул пальцем в стрелка, который рассказал, отчего Штепа поет. – Грузитесь, я сейчас.

Тряся потными боками, управленец убежал в Квадрат, вернулся с бутылью. Одышливо сопя, подошел к сендеру Игнаша и протянул бутылку Йоле:

– Держи, красавица. За кошель, что вернула. А ты, Игнаш… ну, не знаю, как ты ее разглядел, грязную, но девка – просто золото. Всё, щас тронемся. Эй, Аршак, давай в сендер, да не в мой, а в тот, другой! И пацану своему вели, чтоб угомонился. Резвый больно.

Пока Мажуга слушал, как распоряжается Самоха, Йоля быстро, пока дядька не помешал, выдернула пробку и хлебнула. Тут Мажуга спохватился и отобрал бутыль.

– Сладкое, – заявила Йоля, вытирая губы, – я такого еще не пробовала.

Игнаш осторожно отпил глоток.

– Арбузное вино, что ли? Я тоже покуда не пробовал, а слыхал много.

– Ладно, давай сюда, я заслужила, это мне! Мое!

Мажуга подумал и возвратил бутыль, сказав:

– Только много не пей, а то развезет на жаре – будешь, как Штепа, песни распевать. И кто тогда за Самохиным золотом проследит?

Харьковчане и проводники расселись по местам, машины стали выезжать со стоянки. Йоля сделала еще один глоток – чисто из упрямства, потом закупорила бутылку. Мажуга верно рассчитал – она бывала достаточно рассудительной, если ей доверять. Вот если запрещать – точно бы назло поступила, пусть и во вред себе.

Харьковчане собрались за выездом с Моста. Самоха велел всем выйти из самоходов и слушать проводника. Аршак гулко откашлялся и завел рассказ о том, какая она ужасная, эта Донная пустыня. Особенно упирал на то, что без опытного проводника нельзя вглубь соваться и что мудрый Самоха поступил очень верно, наняв именно его, Аршака.

– Потому как я этот ил вдоль и поперек истоптал, все эти места мне ведомы, и сколь разов я от тварей местных отбивался, а сколь с людоедами схватывался – не сосчитать! Все тут знаю, все покажу, все разобъясню!

– Людоеды нам – что? Они ж дикари, а у нас – во, сила! – выкрикнули из толпы карателей.

– Людоеды эти места знают, и хоть сила ваша велика, а лучше опасайтесь. И уж чтоб без моего слова никто не совался на ил. В нем твари живут опасные, ядовитые. Гады всякие, зверье. Бывают и такие, с которыми биться невозможно, только убечь вовремя – вот спасение, но к таким я вас не поведу, пройдет ваш караван по местам поспокойней. И там будут опасности, да я уберегу, токо слухайтесь моего слова. Как покатим по илу, из самоходов – ни на шаг. Без моего ведома ни до ветру чтоб не ходили, ни покурить-подышать, а то знаю я вашего брата! Когда на привал встанем, тоже меня слухать. Кому чего надо – спрошайте, я для того с вами иду, на вопросы отвечу, от беды уберегу.

Пока старик вещал, Йоле было скучно. Она разглядывала безжизненный пейзаж, волны и перекаты монотонно-серого цвета. Изредка среди ила попадались на глаза камни и выбеленные солнцем да кислотными дождями кости. Вдруг она заметила – камень шевелится. Небольшой камень, высушенный, как и вся округа, с кулак размером, да и формой наподобие кулака, округлый такой весь. Камень сдвинулся с места. Не покатился, а плавно переполз чуть ближе. Потом еще. И еще. Живой камень. Йоля сделала шаг навстречу булыжнику. Тот чуть качнулся и сдвинулся, скользнул по иловой корке. Йоля снова шагнула, и камень тоже пополз. Мажуга оглянулся, увидал, что девчонка идет на ил, поспешил следом. Проследив ее взгляд, тоже увидел движущийся камень, вскинул кольт. Пуля чиркнула камень по округлому боку, он подпрыгнул, перевернулся и шмякнулся в ил. Завозился, завертелся, отрастил пять тонких ножек и, хромая, проворно заковылял в сторону. Качнулся, погружаясь боком в серый грунт, и провалился, только облачко пыли взметнулось на том месте.