Дальний приход (сборник) - Николай Коняев

— Вот так, — сказал наконец гость. — Понятно?

— Понятно, понятно, — закивала головой Домна Замородновна. — Значит, будет конец света?

— Ах! — сказал брат и, чтобы переменить разговор, спросил: — Наши-то не собираются еще?

— Как не собираются, — ответила обрадованная Домна Замородновна. — К брату Филиппу четверо приехали, у сестры Анисьи еще двое остановились. Сестра Александра дочерей троих приведет, брат Федор будет…

Сразу за домами Фикре́ свернул в лес.

Там было уже совсем темно, только вверху, между деревьями, хмуро светило небо. Фикре́ никогда не был боязливым человеком, смело шагал он по темному лесу, но, когда над головою послышалось хлопанье крыльев и раздался вороний крик, ему стало страшно. Все пространство неба заполнилось черными крыльями. Что-то скользкое упало на щеку, что-то мягкое шлепало по модному плащу, и тогда Фикре́ не выдержал и побежал.

Он спотыкался о коренья и падал, раздирая одежду, напролом бежал сквозь сросшийся непроходимый кустарник, а над головой по-прежнему хлопали черные крылья, и Фикре́ поднимался с мокрой земли и снова бежал.

Сухонькая старушонка долго в тот день не заходила в свой дом. Она стояла во дворе возле калитки и смотрела, как движутся к молельной избе желтоватые огоньки. Это с карманными фонариками пробирались туда баптисты.

Старушонке и боязно было, и страсть как любопытно. Постанывая от страха, она двинулась следом за мерцающими в ночи огоньками.

Без фонаря идти было неловко, и старушонка убедилась в этом, когда шлепнулась посреди лужи. Однако она отважно продолжала свой путь, и не прошло и получаса, как оказалась возле молельной избы.

В щель между ставнями пробивался изнутри желтый свет и голоса. В избе пели. Старушонка подкралась к щели и припала глазами к ней.

Странное зрелище представляла собою изба. Степенные мужики и бабы, все в городских, дорогих одеждах, сидели на лавках напротив стены, на которой висела картина с изображением поля с крестами, залитого песчаной желтоватой краской, с угрюмым низким небом над ним, с белыми верхушками гор вдалеке… У всех мужиков и баб в руках были книжечки, не отрывая от них глаз, все пели.

Эта картина была поразительна еще и тем, что сухонькая старушонка никогда не видела ранее, чтобы взрослые, и тем более трезвые люди ни с того ни с сего пели песни.

«Манят, — уверенно подумала она, — асфальтового мужика манят».

Она так увлеклась созерцанием песнопения, что не сразу почувствовала, как тронули ее за плечо. Только когда увидела черную, как бы истаивающую на подушечках пальцев руку, она обмерла всем нутром, и ноги у нее подкосились.

«Выманили! — мелькнуло в ее голове и: — Свят! Свят!» — она отшатнулась от Фикре́, вид которого и воистину был ужасен. В изодранной одежде его запутались сухие ветки и какая-то болотная трава, а курчавые волосы были покрыты вороньим пометом, и ужасающий запах исходил от них.

«Свят! Свят!» — открещиваясь, отступала от Фикре́ старушонка, а Фикре́, потерявший остатки разума в этой неоглядной русской ночи, наступал на нее:

— Э-э-э, добрая женщина! — с чужим акцентом выговаривал он. — Как пройти э-эе…

— Туда иди, туда, — махнула рукой в сторону молельной избы старушонка. — Там тебя кличут… Иди, иди с Богом.

— Туда? — спросил Фикре́, показывая пальцем на избу.

— Туда! — ответила старушонка и вдруг как-то резво, совсем по-молодому повернулась и во весь дух побежала к деревне.

— Асфальтовый мужик! — кричала она на ночной улице. — Антихрист пришел! Спасайтесь, добрые люди! Весь из смолы сделанный! Спасайтесь, кто успеет!

Вспыхивал в домах по пути ее бегства огонь, и желтые квадраты света падали в пустые палисадники. Старушонка бежала к своему дому не оглядываясь, но и вбежав в свой двор, не успокоилась. Кинулась в дом, принялась выбрасывать из сундука на пол тряпки и торопливо увязывать их в узлы.

Скоро, когда деревня окончательно проснулась, старушонка резво пробежала с узлами к старой, давно запущенной под овощехранилище церкви. Узлы были тяжелы, они пригибали старушку к земле, но старушонка находила силы еще кричать на всю деревню: «Спасайтеся, гражданы, кто может! Асфальтовый мужик явился!»

Тревожно стало во всех избах.

Замычали во дворах коровы, снова бабы кинулись к сундукам, заплакали во всех домах дети, и тщетно участковый милиционер бегал по улицам — никто не мог объяснить причину тревоги, только бабы во всех домах связывали в узлы имущество, наскоро одевали детей и бежали по улицам к церкви.

Побегав так и не замечая никаких иных нарушений общественного порядка, милиционер отправился к себе домой, чтобы сообщить о случившемся в районное управление.

А в молельной избе пели как раз «Есть у птиц небесных гнезда, норы есть, где лисам жить, лишь Христу, кем полны звезды, негде голову сложить…», когда дверь вдруг распахнулась, и с ночной сыростью возник на пороге Фикре́.

Вид его, как мы уже говорили, был ужасен.

Но в избе к тому же ярко горел свет, и все безобразие появления Фикре́ перед молящимися людьми произвело еще более сокрушительное впечатление. Зажимая носы, молящиеся отпрянули от Фикре́, и порядок в избе явно смешался.

Фикре́ же, ослепленный светом, стоял на пороге и уже ничего не помнил, кроме фразы из англо-русского разговорника:

— У меня украли чемодан! Милиция! Скорее в отель! Где мой чемодан? — кричал он.

И даже просвещенный гость Домны Замородновны и тот растерялся в первые мгновения. А уж что говорить о самой Домне? Она забилась в угол и тихо забормотала: «Домолилися… Вот и началося…»

Но руководитель общины уже оправился и, видя, что перед ним хотя и обосранный воронами, но все же обыкновенный негр, спросил у него на довольно чистом английском:

— Вы иностранец? Вы говорите по-английски?

Фикре́ так обрадовался, слыша наконец-то знакомую речь, что ему показалось на мгновение, будто прямо из страшного вороньего леса он попал в свое посольство.

— Да! Я иностранец… — закричал он и бросился к просвещенному гостю. — Помогите мне! Где я?.. Вы поможете мне добраться до нашего посольства?

— Да, — ответил тот, и Домна Замородновна, которая со страхом наблюдала из своего угла за братанием чудовища с ее братом, разом вдруг переменилась во мнении к нему.

— Ишь ты! — бормотала она, спеша выбраться из избы. — Ведь и сам, должно быть, антихрист, если с антихристом побратался… И толкует-то по-ихнему… Ой, беда…

Она бежала по деревенской улице, позабыв, что оставила в молельной избе клюку, и тревога, которая окутывала деревню, только укрепляла ее в совершившейся мысли.

— Накликали, — бормотала она, — накликали на свою головушку, а я-то, полоротая, еще и помогала им… Ой, грех-то!

В своем дому в отличие от сухонькой старушонки Домна Замородновна не стала увязывать в узлы вещи, а первым делом принялась выкидывать на улицу шмотки «супостата» — своего гостя. Она свалила их грудой на капот машины и, отплевываясь и крестясь, снова скрылась в доме. Закрыла двери на все засовы, достала из чулана иконы, сохранившиеся еще со времен ее дружбы с теплиценским батюшкой, обтерла с них пыль и торжественно повесила в угол. Потом повалилась перед ними на колени и принялась усердно молиться.

Скоро раздался стук, но Домна Замородновна только плевалась в сторону дверей и снова била земные поклоны перед образами.

Только уже под утро, когда успокоилась, она с какой-то необыкновенной благостью, сошедшей к ней, подумала: «А теплиценский-то батюшка, ой, ведь куды клюжей будет!» — и заснула тут же на холодном полу.

К рассвету разошлись тучи, и солнечный свет безудержным потоком затопил поля, просквозил облетевшие рощицы, ярко засверкал в извивах реки.

Конец света не наступил. Баптисты еще ночью разъехались на своих машинах, а те, которые жили в деревне, не выходили на улицу.

Уехал вместе с гостем Домны Замородновны в город и Фикре́. И лейтенант милиции тщетно допрашивал население об асфальтовом мужике, но так ничего и не добился.

Через несколько дней в районе издали постановление, что в связи с нарушением общественного порядка райисполком постановляет закрыть молельный дом в деревне Комиссарово.

Впрочем, никто в деревне этому не огорчился.

Домна Замородновна была уже не баптисткой, а яростной приверженкой теплиценского батюшки. Это сблизило ее с сухонькой старушонкой, и с этой поры они стали лучшими подругами.

Вот и все, что случилось в деревне Комиссарово, только долго еще ходили в церковь женщины, чтобы отыскать там потерянные в ту ночь вещи.

Фикре́ же вернулся в Москву и на следующий день узнал, что после переворота его родственники заняли еще более важное положение в новом правительстве. Теперь на посольских раутах посол всегда подходил к Фикре́, жал ему руку и искательно заглядывал в глаза…