Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

«великим переломом» Сталина, и согласились бы с вполне обоснованной критикой, с которой выступали сталинский протеже Сырцов и протеже Орджоникидзе Ломинадзе, то они могли бы свалить Сталина. Разумеется, тогда бы встал вопрос: кем его заменить? Судя по всему, никто из фракции Сталина не считал себя ровней диктатору. И все же, что если бы они передумали? Что если бы возникли новые осложнения, но на этот раз на выручку Сталину не пришли бы ни капиталисты, торгующие передовыми технологиями, ни погода, способная обеспечить щедрый урожай?

Глава 2. Апокалипсис

С помощью обмана, клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти.

Мартемьян Рютин, функционер Коммунистической партии, август-сентябрь 1932 года[409]

Осенью 1930 года Япония пышно отмечала 25-летие победы в Русско-японской войне, воздавая почести адмиралу Того (еще не отошедшему от дел) и прочим «богам войны»; на сцене театра кабуки было воспроизведено взятие Порт-Артура. «Как отец, я рад, что двое моих сыновей погибли за императора», — объявлял в этой пьесе некий генерал, вызывая бурные аплодисменты[410]. Той же осенью, как только был собран неожиданно хороший урожай, Сталин возобновил повальную насильственную коллективизацию и депортацию кулаков[411]. Прошедший в декабре 1930 года пленум Центрального Комитета утвердил его экстремистский курс, постановив в течение года достичь 80-процентного охвата коллективизацией в главных хлебных регионах (Украина, Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье) и 50-процентного охвата в регионах следующего уровня (Центрально-Черноземный район, Сибирь, Урал, степная Украина, Казахстан)[412]. Когда Восточная Сибирь начала выражать недовольство, Сталин заявил, что 50 % — это «минимальная цель»[413]. Кроме того, пленум также формально высказался за выполнение пятилетки в четыре года (к концу 1932 года), в то же время указав, что в 1931 году ожидается самый амбициозный индустриальный рывок: рост ВВП на 35 % и рост промышленного производства на 45 %[414]. С подачи Сталина индустриализация подавалась как классовая борьба, революционный отпор усилившемуся наступлению чуждых элементов, и этот подход отвечал каким-то глубинным чаяниям[415]. Правда, некоторые современники указывали на очевидную фальшь вездесущих лозунгов режима, но прочие наблюдатели, включая американского журналиста Юджина Лайонса, отмечали: «эти ребята — гении рекламы»[416].

Журналист-пропагандист Михаил Кольцов бахвалился в «Правде» (01.01.1931): «Этот новый год мы встречаем весело и радостно, без колебаний и сомнений»[417]. Сталин с его недоверием навязывал такую стойкость с помощью полицейских мер и партийной дисциплины[418]. Кроме того, со своей высокой трибуны он осуждал то некомпетентного директора завода, то законченного бюрократа, то краснобая, щедрых на изъявления лояльности, но неспособных снабдить население товарами. Более зловещими были его предупреждения о сознательном обмане, сговоре, двурушничестве и вредительстве. Однако диктатор сам оказался главным саботажником, приведя страну и свой режим к катастрофе 1931–1933 годов, невзирая на крайнее рвение в строительстве нового мира[419]. Крестьяне вели речи о библейском Апокалипсисе, причем некоторые утверждали, что Богородица прислала написанное золотыми буквами послание о том, что нагрянет конное воинство, которое разрушит колхозы[420]. Вместо этого в страну явились четыре всадника в виде насильственного насаждения колхозов и массового голода. Вызревавшее в недрах партии глухое недовольство вылилось в требования о снятии Сталина.

Менталитет громилы

Генри Форд довел до всеобщего сведения тот факт, что посредством крупных инвестиций капитала и передовой организации можно произвести революцию в промышленном производстве, и тем самым бросил прямой вызов промышленности во всех странах мира. Массовое производство требовало затратных, рискованных предварительных инвестиций и обширного рынка, однако советская огосударствленная экономика ликвидировала конкуренцию (и внутреннюю, и внешнюю) и манипулировала внутренним спросом, позволяя промышленности обратиться к конвейерным методам[421]. В годы первой пятилетки в СССР было возведено на пустом месте или полностью перестроено более 1000 промышленных предприятий, многие из которых работали по фордовским методам[422]. Все передовые технологии, за исключением производства синтетического каучука, приобретались у ведущих зарубежных компаний, с которыми приходилось расплачиваться твердой валютой[423]. Импортные технологии приживались с трудом и встречались только в приоритетных секторах, таких как производство стали, химическая промышленность и машиностроение. Главными строительными материалами оставались кирпич и дерево, а не бетон; на железных дорогах локомотивы приводились в действие паром, а не электричеством[424]. И даже там, где в строй вводились доменные печи и турбины, вспомогательные работы нередко по-прежнему производились вручную или с помощью примитивных орудий. Тем не менее промышленное производство заметно выросло, причем одновременно наблюдалось падение производства по всему капиталистическому миру. В царской России в 1914 году почти не выпускалось станков; в Советском Союзе в 1932 году их было выпущено 20 тысяч[425].

Под лозунгом «Догнать и перегнать» (капиталистов) режим не только выстраивал для себя новую производственную базу, но и наконец обзаводился многочисленным рабочим классом[426]. Численность наемной рабочей силы достигла величины, запланированной на 1932–1933 годы, уже в 1930 году. Полная занятость, эта волшебная идея, находила отклик во всем мире. К концу 1930 года число безработных достигло 2,5 миллиона в Великобритании, более 3 миллионов в Германии (вскоре оно там удвоилось) и более 4 миллионов в США (где оно вскоре утроилось). Однако исчезновение безработицы в СССР породило беспрецедентную текучку рабочей силы — у рабочих появился выбор, — которая, в свою очередь, вызвала к жизни такие драконовские меры, как тюремный срок за нарушение трудовой дисциплины и халатность и введение обязательных трудовых книжек, позволявших осуществлять контроль над перемещениями рабочих[427]. Многие рабочие и некоторые управленцы попадались в сети спорадически проводившихся облав, однако избыточный спрос на рабочую силу при ее ограниченном предложении подрывал все попытки режима планировать распределение рабочей силы. Текучесть населения достигла ошеломляющих масштабов: в города и на строительные площадки, в ходе выполнения плана ставшие городами, насовсем переселилось до 12 миллионов жителей деревни. (Население Москвы, куда стекались и мигранты из других городов, выросло с 2 миллионов до 3,7 миллиона человек[428].) Многие перебирались с места на место[429].

Центральная власть не издавала никаких специальных указов о запрете частной торговли,