Стеклянная мадонна - Кэтрин Куксон

Фейл и Каргилл встали из-за стола, все еще посмеиваясь, однако держали языки за зубами, пока не оказались у двери, ведущей во двор. Там Фейл не выдержал.

– Как гласит пословица, усади черта на коня, и он поскачет прямиком в ад. Куда же поскачет паршивый ирландец? А вот куда…

Фейл так и недоговорил. Мануэль набросился на него с такой стремительностью, что, будь Фейл даже под стать ему силой, он все равно не сумел бы сопротивляться. Мануэль оторвал его от пола и стальной рукой прижал к стене, грозя удушить; другой рукой он пригвоздил к стене плечо обидчика. Фейл висел, наподобие грязного коврика, несколько секунд. Потом Мануэль швырнул его на пол и прорычал:

– Как ты меня назвал? Отвечай! Как ты меня назвал?

Фейл ничего не мог ответить, так как ему перекрыли дыхание. Пришедший на выручку Каргилл получил могучий пинок в зад и понял, что так не лягается даже конь. Мануэль перенес руку с горла Фейла на другое его плечо и повторил:

– Как ты меня назвал?

Фейл отчаянно ловил ртом воздух.

– Я просто сказал…

– Продолжай! – Мануэль ждал, но Фейл мотал головой из стороны в сторону, то и дело ловя взгляд черных, как уголья, глаз испанца.

– Ты назвал меня паршивым ирландцем. Так вот, заруби себе на носу: я не паршивый ирландец. Меня зовут Мануэль Мендоса. Повтори мое имя.

Фейл, извиваясь, пролепетал:

– М… Мануэль Мендоса.

Мануэль медленно убрал руки, выпрямился и огляделся. В двери кухни и в окне торчали головы слуг; Каргилл с трудом поднимался с земли, держась за бок. Среди зрителей оказались также хозяин и его дочь.

– По какому поводу скандал? – Легрендж медленно выступил вперед. Он старался придать лицу и голосу суровое выражение, однако не был зол. Испанец поднял Фейла, как пушинку, значит, он обладает бычьей силой, хотя на минувшей неделе не проявил ни малейшего интереса к единоборству двух лучших бойцов графства, более того, глядел на них с брезгливостью. Они провели сорок пять раундов, но он не стал им аплодировать. Его разве что позабавила их тупость: как можно позволять плющить себе лицо? Но то, что он мог постоять за себя, не вызывало сомнений. Вряд ли с ним способен сладить кто-нибудь из местных силачей.

Сейчас он видел, что испанец кипит от негодования и выглядит в этом состоянии еще привлекательнее, чем обычно.

– Чем ты тут занимаешься? Смертоубийством? – спросил Легрендж.

– Пускай не дразнят меня паршивым ирландцем… сэр. – Пауза перед «сэром», как всегда, подействовала Легренджу на нервы. – Не позволю! Меня зовут Мануэль Мендоса.

– Нам это прекрасно известно, просто здесь принято называть ирландцев паршивыми.

– Я не желаю, чтобы меня так называли, сэр, и позабочусь, чтобы этого впредь не происходило.

Легрендж чувствовал на себя напряженные взгляды слуг, пораженных дерзостью испанца. Ситуация требовала, чтобы он отходил его хлыстом, а потом прогнал с усадьбы, но Бостон только этого и ждал. Накануне он заглядывал на конюшню и беседовал с Мануэлем. Он бесстыдно спрашивал его, как ему нравится служба. Обласканный вниманием господ, конюх, чего доброго, задерет нос. С него срочно требовалось сбить спесь, но он мог обидеться и уйти, а Легрендж испытывал острую потребность в свежей, захватывающей инициативе, чреватой денежным выигрышем.

Он погрозил слугам кнутом и крикнул:

– Живо за дело, все! Чтобы я больше не видел праздных зевак!

Все разбежались с глаз долой, как крысы. С достоинством повел себя один Мануэль. Он тоже отправился на рабочее место, но неторопливым шагом, с вызывающе прямой спиной. Внутренний голос убеждал его: «Все Марджи со своими баснями! Лучше убирайся подобру-поздорову. Пусть здесь у тебя есть лошади, но здесь ты никогда не будешь хозяином самому себе. Такое уж это место. Подгадай момент и дай деру».

3

Мисс Ховард мучалась от зубной боли; миссис Пейдж и Элис перепробовали все известные средства, но без всякого толку. Элис даже прибегла к самому радикальному лечению – прикладыванию к предательскому коренному зубу кусочка цинка и серебряного шестипенсовика, но умирающий нерв не реагировал даже на электрический разряд. Бесполезными оказались и ватки с настойкой мирриса и креозотом. От отчаяния несчастная сосала теперь камфару.

Розина знала, что в таком состоянии гувернантка не сможет сопровождать свою подопечную на урок верховой езды. Она была готова отменить урок, однако девочка уже приготовилась и была бы разочарована, если бы урок не состоялся. К тому же Эдмунд настаивал, чтобы занятия продолжались до тех пор, пока она не станет сама пускать лошадь галопом. На протяжении последних двух месяцев по утрам девочка брала у конюха уроки верховой езды – и всегда, кроме памятного первого раза, в сопровождении Ховард.

Конюх, судя по всему, преуспел там, где терпели неудачу его предшественники: он излечил девочку от страха перед лошадьми и довел до состояния, когда она могла спокойно ездить в седле. Она испытывала к нему безграничное доверие. Розина пока не разобралась, нравится ли ей самой новый конюх. Разумеется, это не имело значения, раз он прилежно выполнял свои обязанности, тем более что это было не прилежание, а, скорее даже, рвение. Она успела заметить, что он несколько отличается от остальных слуг. Сначала она не понимала, в чем состоит это различие, но потом почувствовала, что он не так подобострастен, как они, хотя упрекнуть его было не в чем, оставалось разве что быть с ним настороже.

Аннабелла ждала ее решения. Розина сказала: – Что ж, поезжай.

– Спасибо, мамочка! – Дочь чмокнула ее в бледную щеку и хотела было пуститься бегом, но вовремя вспомнила, что леди не бегают, и перешла на шаг. Придерживая одной рукой юбку, а в другой сжимая хлыст, она покинула материнский будуар и отправилась на конюшню, где ее ждал Мануэль.

Мануэль посочувствовал мисс Ховард и сказал, что самое верное средство против зубной боли – это привязать к зубу ниточку, к другому концу нитки привязать утюг и попросить кого-нибудь бросить утюг об стену. От такого рецепта Аннабелла втянула голову в плечи и чуть было не покатилась со смеху, догадываясь, что Мануэль шутит. Он был очень забавным, она в жизни не встречала таких людей, как он, однако забавным он становился только с ней наедине. В присутствии мисс Ховард он никогда не говорил ничего смешного, напротив, вел себя чопорно, чем заслужил ее одобрение.

В этот раз Мануэль не стал открывать ворота, а, глядя на них, изрек:

– На этом лужке негде развернуться, животные от него устали. Им, как и людям, нужны перемены. Хотите поездить по вырубке?

– По вырубке?! – От удивления Аннабелла вытаращила глаза. Ни мать, ни отец никогда не говорили ей, что она может скакать по вырубке. До сих пор она покидала пределы усадьбы только в карете. Но, раз Мануэль не видит в этом ничего дурного, значит, ей нечего опасаться.