Пути-перепутья - Федор Абрамов

Егорша на это авторитетно возразил:

– Касаемо свата ты брось. Ни в одной анкете у нас такая родня не указывается. А мы с вами, я думаю, не в Америке живем. В Сэсэрэ.

– В Сэсэрэ-то в Сэсэрэ, – вздохнул Федор Капитонович, – да в каком Сэсэрэ? В пекашинском. Вас-то, может, народ и не осудит, а мне-то по улице не ходить. Каждый будет пальцем указывать.

Смерть Степана Андреяновича для Федора Капитоновича была только предлогом для того, чтобы отказать им, – это Михаилу было ясно. А с другой стороны, нельзя было и не призадуматься над его словами: рановато им затевать свадьбу. И анкетой Егоршиной рот пекашинцам не заткнешь.

Тут в самый разгар переговоров в комнату влетела Раечка – в ватнике, в пестром платке. В первую секунду она удивилась, увидев таких гостей за столом, а потом все поняла, и жаром занялось ее лицо.

– Вот, доченька, сваты, сказал Федор Капитонович. – А я говорю, не время, подождать надо…

Егорша – закосел, сукин сын! – с ухмылкой оборвал его:

– Подождать можно, почему не подождать, да только чтобы посуда не лопнула. – И кивнул на Раечкин живот.

Конфуз вышел страшный. Федор Капитонович просто посерел в лице – каково отцу такое услышать! – и мать, как раз в это время заглянувшая с кухни, чуть не упала, а у самой Раечки на глазах навернулись слезы.

Михаил четко сказал:

– Ничего худого про свою дочерь не думайте. Райка у вас честная. А ты думай, что говоришь!

– А что я такого сказал? – огрызнулся Егорша. – Не все равно, когда обручи с бочки сбивают…

– А мы таких речей про свою дочь не желаем слышать, сказала ему в ответ Матрена, Райкина мать.

Мир за столом мало-помалу восстановился. Федор Капитонович пошел даже на попятный: они с матерью, дескать, не будут заедать жизнь своей дочери. Раз она согласна, то и они согласны. Но согласны только при одном условии: молодым жить у них, в ихнем доме.

– Ну, это само собой! – воскликнул Егорша. – Дворец у жениха известен…

– Нет, не само собой! – оборвал его Михаил. – Я со своего дома уходить не собираюсь.

– А чего? – удивился Егорша.

– А то! Мне, может, еще скажут, чтобы я и семью бросил, да?

– Райка, ты чего молчишь? – крикнул Егорша. Раечка – она сидела с матерью на кухне – показалась в дверях.

– Ну, доченька, – сказал Федор Капитонович, – закапывай отца с матерью заживо в могилу…

– Да к чему такой поворот? – возмутился Михаил. – Кто вас закапывает?

– А одних немощных стариков бросить? Ни воды, ни дров не занести.

– Ну, чего ты стоишь истуканом? – подтолкнула сзади Раечку мать. – Худо тебя отец родной поил-кормил? Разута, раздета ты у него ходила?

Раечка испуганно переводила взгляд с отца на Михаила, кусала губы, а потом сзади запричитала мать ("Что ты, что ты, доченька, делаешь? Без ножа родителей режешь…"), запричитала и она.

Михаил ничего подобного не ожидал. Ведь все же ясно как божий день. Райка его любит, он любит Райку – какого еще дьявола надо? А тут слезы, стоны, плач – как будто их режут… И добро бы только старуха заливалась, а то ведь и сама Райка ревет.

– Ну, вот что, сказал Михаил и встал из-за стола, – я еще никого за глотку не брал. Так что посидели – и хватит. Спасибо за угощенье.

– Нет, нет, – кинулась к отцу Раечка. – Я пойду за него, папа. Я люблю его…

И опять во весь голос завелась Матрена: дескать, его-то ты, доченька, любишь, а нас-то на тот свет отправишь…

Михаил выбежал из дому.

Выскочивший вслед за ним Егорша схватил его за рукав:

– Чего ты делаешь? Все на мази. Райка согласна! Да я бы такую девку зубами вырвал! Слезы тебя расквасили, да? Папочку с мамочкой жалко стало? Идиот несчастный! Да по мне хоть все деревня меня на коленях умоляй, от своего бы не отступился!

Когда они отошли немного от дома Федора Капитоновича, Егорша опять закричал, ругаясь:

– А-а, к такой тебя матери! Иди. Дома ему жить надо… Как же! Чтобы навоз в свою кучу падал. Катай! Вон видишь, пароход у берега стоит, грузчиков ждет? Топай! Буханку заработаешь…

– Ну и потопаю! – взъярился Михаил. – Да, за буханкой потопаю. Думаешь, валяются у нас буханки-то на дороге? Тебе вон паек дали за то, что ты в отпуске, а мне чего дают?

– И правильно делают! Не будь ослом. Сколько я тебе говорил: уматывай из Пекашина! Не послушался. Ну дак и не вякай. Тащи хомут. Эх, да ну вас к дьяволу! Семь дней живу в вашем Пекашине, а только и слышу: буханки, корова, налог… Кроты несчастные! Хоть бы раз увидели, как люди по-человечески живут!

Егорша, не попрощавшись, вильнул в сторону.

Михаил прислушался к летучим шагам в темноте, посмотрел в сторону поля, туда, где у леспромхозовского склада яркими огнями сверкал пароход, и – дьявол со всей свадьбой – побежал к реке.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Утром, лежа в постели, Егорка подводил итоги своего недельного пребывания в Пекашине: деда схоронил, семейное дело наладил, коня на крышу водрузил, винца, само собой, попил…

Хватит! Пора подумать насчет работенки, а то, чего доброго, найдутся любители в свои оглобли тебя загнать. К примеру, тот же самый Лукашин. Живо захомутает, ежели ворон считать. А захомутает – кому пожалуешься? Комсомолец. Внеси вклад в подъем сельского хозяйства.

Сказано – сделано.

Быстрый, по-военному, завтрак – большая, чуть да не литровая крынка утреннего молока с холода, – затем беглая разведка насчет транспорта, и вот он уже мчится в район на колхозной машине. С Чугаретти, которого Лукашин послал в райпотребсоюз за стеклом, навесными петлями и прочим железом для нового коровника.

В районе остановились напротив райпотребсоюза, в виду райкома.

Егорша сразу же, еще сидя в кабине, объявил себе боевую тревогу: быстро прошелся по запылившимся сапогам рыжей бархоткой, которую всегда носил в кармане завернутую в газетку (сапоги – это самое главное в солдатском деле), затянулся ремнем на последнюю дырочку, оправил гимнастерку, посадил, как положено по уставу, пилотку на голове (два пальца над глазами) и с острым, бодрым холодком в груди выскочил на деревянные мостки. Нельзя ударить в грязь лицом перед райцентром, а особенно перед Подрезовым. Подрезов любит, заложив руки за спину, обозревать райцентр со своего КП. И кто его знает, может, он и сейчас стоит у окна.

Подрезова, однако, на месте не оказалось (он был в отпуске), и в первое мгновенье Егорша чуть не брызнул слезой – такая досада его взяла. Ведь мало того что с Подрезовым были связаны все его расчеты. Хотелось еще предстать перед первым во всем своем параде. Посмотри, дескать, на своего бывшего шофера. Не подкачал? Оправдал высокое доверие?

– А когда же первый из отпуска вернется? – спросил Егорша у помощника.

– Думаю, не раньше чем через месяц. Потому как у Евдокима Поликарповича две недели еще за прошлый год не использованы.

– Понятно, – сказал Егорша.

Он уже овладел собою, тем более что Василий Иванович, помощник Подрезова, предложил ему присесть на большой черный диван, а на этот диван Василий Иванович садит не каждого – это Егорша хорошо знал по прошлому. Да и вообще, Василий Иванович, часто мигая своими темными ласковыми глазами, с нескрываемым любопытством присматривался к нему: не часто такие солдаты заходят в райком.

Егорша, держа в руках свежую газету – для солидности, – начал выспрашивать про обстановку в районе. И в первую очередь про то, как район справляется с лесозаготовками, поскольку лес – это золотая валюта и основа нашего богатства.

– А похвастаться, пожалуй, нечем, – осторожно отвечал Василий Иванович. За этот квартал план на пятьдесят три процента выполнили.

– Причины? – Егорша придал своему лицу должную государственную суровость и озабоченность.

– Причины – реорганизация. Лесок поблизости от рек выбрали, и теперь с лошадкой ничего не сделаешь. Надо на механическую тягу переходить, узкоколейки строить, лежневки…

Тут из кабинета Подрезова вышел Фокин, третий секретарь райкома, который сейчас, в отсутствие Подрезова, командовал всем районом.

Егорша мигом вскочил на ноги, встал по стойке «смирно», отрапортовал:

– Товарищ первый секретарь райкома ВКП(б)! Младший сержант Суханов-Ставров закончил действительную службу в Советской Армии и прибыл в вверенный вам район для прохождения дальнейшего мирного и патриотического труда на благо партии и народу…

Рапорт этот, обдуманный и обкатанный Егоршей со всех сторон еще по дороге в район, предназначался для Подрезова, но все равно получилось здорово: заулыбался Фокин, показал, какие у него зубы, а то ведь вышел из кабинета с замком на губах. Строгостью да важностью самому Подрезову, пожалуй, не уступит.

– Это что же, из Пекашина Ставров?

Егорша уж помалкивал, виду не подал, что Фокин знает его как облупленного. В войну комсомолом в районе заправлял – на сплаве за один багор бревно таскали. Хрен с ним, раз надо инкогнито навести, наводи.