За голубым Сибирским морем - Петр Гагарин

В это время обитая дверь бесшумно растворилась. Грузно шагая, вошел Щавелев. Прошел к столу, с беспокойством посматривая то на секретаря обкома, то на журналистов, сел. Богунцов спросил:

— Вы статью о музее читали?

— О музее? Нет, нет…

— Вот тебе и на! Какой же вы зав. отделом…

— Позвольте, о музее? А, да, да! Я не читал, но знаю. Редактор информировал.

— Что же вы решили?

— Так ведь, редактор…

— Но он же вас информировал? Вы то… ну, хорошо, минутку, — Подошел к Шмагину и Грибанову. — Спасибо вам, товарищи, мы тут… выясним.

…Когда Грибанов закрывал за собой дверь кабинета, то увидел, что секретарь обкома резко повернулся к Щавелеву, но что он ему сказал, Павел уже не расслышал.

Разговаривая вполголоса, они торопливо шагали по коридору к выходу. Особенно радовался Грибанов: кто-кто, а уж первый-то секретарь внушит редактору!

Когда поравнялись они с дверью кабинета заведующего промышленным отделом Юрмакова, Павел заметил на диване знакомое лицо. Остановился.

Человек вскочил с дивана:

— Здравствуйте!

— Костя! Здравствуй, дорогой! Каким ветром? Дмитрий Алексеевич, знакомься, это тот самый шофер Александровского сельпо… Ну как там у вас, что с базой?

— Ужалгина сняли.

— Сняли?! А нам до сих пор не сообщили. — Он обратился к Шмагину. — Ответа ведь не было.

— Ну, ответ! Ужалгин долго под следствием был, — словно оправдывая руководителей облпотребсоюза, сказал Костя. — Его только вчера судили. В тюрьму! А на его месте — Бугрова.

— Никиту Степановича? — оживился Павел. — Правильно.

— Сижу вот жду его. Сюда зашел, — шофер показал на дверь. — Автомашины ремонтировать надо, а в мастерской пусто. Сюда приехали, может, запасными частями помогут нам.

— Помогут, заводы помогут, — начал уверять Павел, — сейчас о торговле все заботятся. А как ваши залежи?

— Разворошили, — Костя заулыбался. — Никита Семенович такой. Приезжайте, опять прокатимся.

— Да уж по той дороге… — Павел покачал головой. — А как там Евсеич поживает?

— О, теперь он как пан. Конуру свою забросил. Помните, избушку? Теперь в ней только дежурит. Кооперация построила ему настоящий дом, почти в самом центре. Под окном ему школьники сад посадили.

— Привет ему, большой привет. Скажи, от газетчика.

— Он помнит вас. Там вас многие вспоминают.

Когда вышли из гардеробной, Шмагин хлопнул Павла по плечу:

— Вот так «Светенские залежи»!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ВПЕРЕД ПЯТКАМИ

Еще вчера Иван Степанович Ряшков узнал, что Шмагин и Грибанов ушли в обком. А случилось это так. Ряшков читал третью полосу, один материал промышленного отдела вызвал у редактора сомнение, он решил проверить, проконсультироваться у зав. промышленным отделом. Послал за ним дежурного, тот сообщил: ушли в обком.

Это уж совсем нарушило покой Ряшкова. На партийном собрании хлестали, а теперь еще в обком. Зачем, к кому?

Подписав полосы, Иван Степанович не стал вызывать машину — пошел пешком. Размышлял о своем незавидном положении.

И ночь у Ряшкова была тяжелая. Часто просыпался: мучили кошмарные сны. То он в дремучей тайге один-одинешенек, то летел куда-то в пропасть, то вдруг увидел Щавелева. Остановился, решил отвесить шефу поклон. Склонил голову, еще немножко, ниже, ниже и… превратился в крендель, а потом в… мяч! Да, в футбольный мяч. Толстяк, пыхтя и отдуваясь, подошел и покатил его… Но ворота узкие… Ба, да это же не ворота — двери редакции!

Вот уже совсем близко. Но что это? Ага, команда футболистов. Ребята здоровые, эти так напинают! Нападающий подбежал — бах!.. Сильно в бок ударил, еще, еще… О, о!.. Вот и покатился обратно, а толстяк в квадратном пенсне не пускает, тихонько, молча катит обратно. Но у ворот — снова ему по бокам: бах, бах!..

— Ой, о… о… э, э…

Агриппина Львовна ткнула мужа в бок, заворчала:

— Ну, что ты мычишь? Режут, что ли? Шляется до полночи, а потом…

Ряшков открыл глаза, схватился за сердце, которое готово было выскочить. Потолок темный, опустился низко, давит. За окном — серо. Вытер пот простыней, прошептал:

— Что за проклятье, рассвет бы скорее…

Так и не мог больше уснуть.

Утром пришел в редакцию раньше обычного. Все никак не мог решить: пойти в обком или не пойти, высказаться против шефа или подождать.

«А долго ли это продлится? Правда, сейчас у меня в редакции тишина. Я им после собрания показал, кто здесь хозяин. Критиканы! В командировки помчались, как миленькие. В командировочки!.. Вот еще этого — Грибанова…»

Он выдернул ящик из стола, закурил и стал медленно прогуливаться по кабинету, скрипя половицами.

«Этак ожиревший лентяй утопит меня. Нет, хватит! Выступлю на бюро и… все расскажу.

А может быть, может быть… к секретарю сходить, к первому. Объяснить все — пусть знает. Но если Щавелев… Тогда я снова в его руках! Сегодня промолчит, а завтра скажет: «Не справляется. Пытались поправлять — не получалось». Кому же больше поверят — ему, Щавелеву. Ему поверят! Значит, опередить его, опередить!»

Богунцова у себя не было. «Утром выехал в район», — сообщила секретарша.

«Ах, черт побери, — прошептал раздосадованный Ряшков. — Ко второму пойти? Наверняка и его нет. Уборочная. Интересно, а Щавелев выехал куда или по-прежнему…»

В приемной Щавелева суетились люди: звонили по телефонам, просили немедленно выслать «Скорую помощь». Никто ничего не объяснял, лишь уборщица успела шепнуть Ряшкову: «С Щавелевым, сказывают, был крупный разговор, сегодня заболел — сердечный приступ».

Ряшков попятился, попятился и незаметно выскользнул из коридора. Сбегая вниз по лестнице, он клял себя: «И тут опоздал! Что бы прийти вчера, позавчера? А сейчас заяви, скажут: трус, ни совести, ни чести…

Впрочем, почему обязательно сегодня? — Он зашагал степеннее, приосанился. — Подождем, пусть на здоровье болеет, а там увидим».

Бодро вошел в редакцию, распахнул дверь своего кабинета, окинул его взглядом: стол стоял по-прежнему, только сегодня на нем не было порядка, завален бумагами, с краев уныло свесились газеты.

Медленно сел в кресло, облокотился на стол: «Теперь держись, Иван Ряшков, держись, шефа нет, а о решении собрания, наверняка, узнают… А что, если?.. Да, да, верно… Раз-два выступить, покритиковать старших, разгромить кого-нибудь, а потом если что — полным голосом заявить: «За критику расправились, невзлюбили! Как думаешь, товарищ редактор, а? — Он распрямился в кресле, потер руки от удовольствия. — Как, а? На днях сессия облсовета. На повестке — сельское хозяйство, выполнение февральского Пленума. Вот мы и…»

Эта мысль окрылила Ряшкова, он начал спешно готовить тезисы своей речи. Она должна быть не громовой, но громкой, впечатляющей.

Выступление редактора состоялось. Речь его, действительно, оказалась впечатляющей. Когда закончилась сессия, в раздевалке только и говорили о редакторе: «Вот это да! Смотри-ка смело как!..»

Он слышал это краем уха, слушал и радовался.

Ему верилось, что метод обороны найден! Еще одно-два таких выступления и — гарантия. Не посмеют тронуть!

Покуривая в «Победе», он продолжал торжествовать: «Еще поживем, докажем…»

Ряшков вбежал в редакцию и тут же начал командовать:

— Вызовите ко мне ответственного секретаря. Да побыстрее.

Армянцеву сказал строго, официально:

— Свяжитесь по телефону со всеми командированными, проверить надо. Пусть материалы передают — не в дом отдыха уехали.

— Со всеми, может быть, и не смогу. Все-таки — села, колхозы, да и расстояния наши…

— Передайте от моего имени — всех разыщут. Журналист — не игла в копне. Я должен знать, чем они там занимаются.

С сельским районом переговорить не так-то просто. Закажешь переговор и жди, когда тебя вызовет междугородняя: то очередь не дошла, то «все еще занято», то «линия на повреждении»… Радуйся! Но и это еще не все: в каждом районном центре — своя телефонная станция, соединят с ней, так она начинает: «занято», «не отвечают»…

Армянцев кричал в телефонную трубку, составлял макеты полос, вычитывал и слал в линотипную материалы, идущие в номер, давал указания своему помощнику и выпускающему, принимал готовые клише от цинкографа, торопил машинистку, гнал куда-то рассыльную, спешил в отдел…

К вечеру он, наконец, связался со всеми. Зав. отделом писем проверяет жалобы в Боркинском райисполкоме. Везюлин передал информацию о строительстве скотных дворов в колхозе имени Кирова. Обещал завтра выехать.

Но редактор уже занят был другим.

Он развернул только что полученную из областного отдела сельского хозяйства сводку и начал водить по ней карандашом, вслух размышляя: