'Фантастика 2024-146'. Компиляция. Книги 1-24 - Антон Дмитриевич Емельянов

просто перечислили, а к другим добавили столько эмоций. Или пошлины и финансы касаются вас лично?

— Нет, просто в мою бытность в Вене, именно их чаще всего ругали при обсуждении России, и я невольно дал воспоминаниям себя увлечь.

— Вам стоит обращать внимание на такие моменты, — Меншиков посмотрел на Горчакова словно недовольный учитель на ученика. — Тем более в такой ситуации, просто представьте ее в реальности. Отсутствие пошлин, чужие капиталы в нашей стране, и все это можно свободно обменивать на серебро.

— В Россию хлынут огромные деньги, на которые мы проведем любую необходимую модернизацию. И это еще не все. Стабилизация курса рубля, практически полное отсутствие инфляции.

— А из России хлынет серебро. Его будут вывозить за товары, за кредиты, просто потому что какой-то подлец придумал хитрую аферу и за наш счет получил возможность обеспечить себе старость.

— Останавливать реформу только потому, что мы боимся подлецов, разве это не слабость?

— Не стоит их недооценивать, — Меншиков покачал головой. — Все же мы с вами чиновники, не инженеры, как… — князь кивнул в мою сторону, и я порадовался, что в сумраке дирижабля мои приоткрытые глаза совсем незаметны. — Мы должны учитывать не только механизмы общества, но и конкретных людей.

— Значит, учтем. Если дело только в людях, то нам всего лишь нужно будет оказаться умнее.

— Не только в людях. Я, скажу честно, не специалист в этих новых экономических теориях, но просто взгляд от незаинтересованного человека. С одной стороны, вы хотите привлекать капитал для развития страны, и это хорошо. С другой стороны, низкая инфляция внутри России сделает кредиты для наших собственных промышленников тяжелее, чем для иностранцев.

— Что вы имеете в виду?

— Допустим, вы дали по миллиону в кредит мне и Наполеону. Через год во Франции этот миллион в лирах обесценится до семисот тысяч, а я буду должен все так же полную сумму.

— Это… Тоже учтем! Но вы не против самой реформы?

— Не против, но я пока совсем не увидел ее преимуществ относительно того, что есть сейчас. Смешивание кредитных и настоящих денег, с одной стороны, может принести пользу, но и опасности точно есть. Так что если появится документ, где все это будет учтено, я с большим удовольствием его изучу…

— А что вы думаете про остальные реформы, о которых я говорил? — если до этого Горчаков собирался до смерти спорить со старым князем, то теперь… Ему на самом деле стало интересно его мнение.

— Так давайте обсудим, — Меншиков улыбнулся. — Вы начали с освобождения крестьян. Что сейчас не так?

— Несвобода и невозможность использовать их в современных производствах. Вы же понимаете, что стране нужна индустриализация, а без рабочих рук все это не имеет смысла.

У меня от этих слов чуть челюсть не упала. Вроде бы до Сталина еще восемьдесят лет, а и такие мысли уже витают в воздухе. И… Если честно, я раньше искренне верил, что реформаторы 50−60-х боролись с крепостничеством исключительно ради своих идеалов и идеи свободы, но, как оказалось, и тут не обошлось без банальной экономики. Промышленникам были нужны рабочие, и они продавили их появление.

— Двадцать процентов, — неожиданно ответил Меншиков.

— Что? — Горчаков сначала растерялся, но потом, кажется, вспомнил наш с ним разговор. — Вы про то, что крепостных стало в два раза меньше за последние десятилетия?

— Именно. И, если бы не было войны, то к новому десятилетию их количество и вовсе бы опустилось до погрешности.

Новое десятилетие — это как раз 1861 год, как иронично это звучит.

— Но у нас нет времени столько ждать. Реформа нужна уже вчера, — Горчаков не собирался сдаваться.

— И что принесет спешка? Потерю доверия дворянства? — Меншиков закусил усы.

— Если им объяснить, они поймут.

— Или нет. Обидятся и станут базой для каких-нибудь радикальных течений.

— Разве что единицы. Что они изменят?

— Возможно, но есть еще и проблема хлеба. Малые хозяйства никогда не дадут того его количества, что нам нужно…

— Полковник Щербачев мне о том же говорил, — теперь уже Горчаков глянул в мою сторону. — Но он же и предложил решение: механические машины, которые смогут облегчить труд.

— Что ж, — Меншиков задумался. — Если Григорий Дмитриевич сможет показать такое хозяйство на практике, я буду готов поверить в эту идею.

— А что насчет конституции и выборов? — Горчаков воспользовался моментом и прыгнул к самой опасной теме.

— Нет! — тут же решительно покачал головой князь.

«Упрямый осел!» — мелькнуло во взгляде Горчакова, но вслух он высказался гораздо вежливее.

— Почему?

— А зачем?

— Чтобы люди могли сами определять свою судьбу? Чтобы городами правили те, кому доверяют. Чтобы в парламенте сидели люди, которым их классы доверили право представлять свои интересы. Один человек, пусть даже и царь, не может оценить всю полноту чаяний своего народа. А выборы дадут ему для этого инструмент.

— Инструмент ухода от веры и от ответственности, — буркнул Меншиков.

Я неожиданно осознал, что, возможно, впервые — оказавшись вдали от земли и привычных дел — два таких разных представителя дворянства смогли по-настоящему искренне друг с другом поговорить.

— Причем тут вера? — не понял Горчаков. — А насчет ответственности вы и вовсе зря. Если такой человек не оправдает доверие народа, то его просто не изберут во второй раз. Так что тут, наоборот, ответственности больше, чем сейчас, когда любой генерал-губернатор отвечает только перед царем.

— Вы не понимаете? — Меншиков был искренне удивлен. — Царь — это образ бога на земле, и как в святых может быть часть небесной благодати, так только у поставленных царем людей может быть право властвовать.

— Но это же неправильно! Устарело! Вы еще вспомните времена, когда князьями могли быть только те, в ком течет кровь Рюриковичей.

— Тогда было время языческое, но суть — правильная, — Меншиков продолжил. — Вот вы говорите про свободу, выбор, но… А что делать людям, когда этот выборный их подведет? Когда они поверят словам, а он на деле будет заботиться только о себе? Ждать несколько лет, терпеть и надеяться, что новый окажется не таким? А если уже совершенные ошибки будет невозможно исправить? Станут ли слова, что «вы сами его выбрали» утешением? Мне кажется, что нет.

—