Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

со своей будущей женой Вивьен — поводом к встрече было именно обсуждение католических терминов. Брак начал агонизирковать уже в момент своего рождения — уже с середины тридцатых Грин жил вне дома, появились постоянные подруги, появилось то, что называется милицейским словом «сожительница».

Это, кстати, очень интересный пример того, что сплетня обязательно становится элементом биографии писателя XX века. Она как бы встроена в тексты писателей, а писатель-семьянин, писатель-однолюб становится сказочным существом и больше похож на единорога. Литературный ценитель превращается в постельничьего со свечкой, отмеряя сюжеты женскими именами.

Дэвид Лодж писал о странной смеси фарса и трагедии в этом браке: «Лишившаяся семейного гнезда Вивьен была вне себя от горя и с той поры занялась коллекционированием старинных кукольных домиков. Их брак все более походил на психологические драмы Стриндберга и Ибсена разом».

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про Грина — ещё одна

Собственно, слово «эксцентрик» в технике означает нечто совсем иное, чем в цирке. Эксцентрик — это круглый диск, ось вращения которого не совпадает с его геометрической осью.

Всякий может увидеть несколько эксцентриков, подойдя к паровозу. Там, в масляном и чёрном подбрюшье паровоза находятся кривошипно-шатунные механизмы — поступательное движение шатуна превращается в бег колёс.

Грина много переводили и печатали. Советская власть вполне удовлетворяясь только видимыми движениями эксцентрика. Можно было говорить о том, что писатель склоняется к «социализму», не замечая при этом, что он любит «советское» ещё меньше чем «бюрократическое». Кстати, признание русской интеллигенцией было у Гринов вполне семейным. Сын его Френсис не так давно ещё основал и курировал «Малый Букер» в России.

Колеса крутилось, история двигалась.

Понемногу сам Грэм Грин становится настоящим достоянием истории — как писатель-эксцентрик, как эссеист-путешественник, как немного вышедший из моды, но раритетный паровоз.

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про жратву

Нет, всё-таки вдумчивое спокойное приготовление пищи и задумчивое её поглощение вкупе с распитием горячительных напитков изрядно скрашивают разочарование и печаль жизни. Да.

Извините, если кого обидел.

05 октября 2004

История про устриц (I)

Как-то я ввязался в длинный и унылый разговор. Разговор тянулся дешёвым химическим леденцом — страны мешались с континентами, а дохлые правители с живыми. Не было в том разговоре счастья — я щёлкал клювом, как устрица, приговорённая к съедению — раковиной.

Я говорил о том, что мне всё чаще казалось, что международные отношения в прежнем понимании этого слова рухнули ещё в 1999 году, когда над Югославией зависли крылатые птицы, загорелись дома, и рухнули мосты через Дунай. Вместе с понятием международного суверенитета, и всё то, что происходит сейчас — просто оформление этого. А что это может не нравиться — так это дело житейское.

Понимающие толк в жизни, и преуспевшие в жизни люди говорили мне, что суверенитет не показал себя с положительной стороны, и нарушали его все, кому не лень.

И я соглашался с ними.

Многочисленные и мелкие суверенитеты, как суверенитеты устриц тысячу раз нарушали разные едоки. Дело обстояло как с браком и сожительством — грань между ними тонкая, но она есть, она почти не ощущается, но присутствует в мире. И в браке люди могут жить по разному, и, сожительствуя без договоров и бумажек, люди могут прожить такую же судьбу. Но долгое время в сожительстве государств было некоторое табу, а теперь одним, а, по сути, несколькими табу меньше.

Успешливые люди из успешливых стран говорили мне, что если кого-то бьют в подъезде, то у меня должны быть очень веские причины, чтобы не вмешаться. Физическая слабость может быть таковой, а остальное — уже нет. И недовольство тех, кто сам не вмешался, а теперь пытается скрыть свой позор, объясняя, что как раз не вмешаться — было мудро и благородно — тоже не причина, говорили мне успешливые люди. Но я думал о том, как один мальчик ставит синяк под глазом другому, а вмешательство будет означать как минимум перелом хребта виноватому. Тогда, думал я, можно и воздержаться. С другой стороны, в международных отношениях — невинных мальчиков мало.

Успешливые люди объясняли мне, что мир делится на две части — страны демократические, которые не хотят воевать, пока возможно, и диктатуры, которые сдерживает только страх. Но колебания демократов уничтожают страх. Но я отвечал успешливым людям, что в международных отношениях хребты ломают с завидным постоянством — причём как правым, так и виноватым.

А когда в чужом подъезде кого-то бьют, и вы не можете понять, за что, кого и кто — и очень тяжело понять, что дальше произойдёт там, в этой кромешной темноте. Раньше была возможность крикнуть "Я в домике!", которую пользовали мерзкие мальчики и не до конца мерзкие. А теперь известно, что когда во имя исторической целесообразности кого-то будут убивать, то кричать "Я в домике!" перед смертью бессмысленно. Частная собственность — понятие из того же ряда. Понятно, что её то и дело вымогают и воруют — но отмени этот институт — и развалится тот мир, что мы знаем.

Успешливые люди, напротив, настаивали на том, что лишь насильники и убийцы не покрываются демократическим домиком. Раньше мы считали, говорили мне они, что "мой дом — моя крепость" — да, и сейчас считаем, кроме как, если хозяин дома пристрелил жену и пару детей. Мы не говорим — табу отменили. Мы говорим — табу этот случай не покрывает. То же — и с частной собственностью. Я вполне могу отнять чью-то частную собственность, если, скажем, это единственный способ — спасти чью-то жизнь.

Но я не расходился с успешливыми людьми в понятии военной и политической целесообразности — только в довершал их мысль своим наблюдением. Я считал, что стиль нашего времени в том, что оставшаяся сверхдержава может, в силу каким-то образом понимаемой ею целесообразности, навалиться на кого-то и отпиздить его так, что мало не покажется.

И тут на меня снизошло озарение — я-то находился среди устриц, а мои собеседники прогуливались по берегу. У них было право (оттого, что они были гражданами успешливых стран), нормальное право сильного, не сдержанного ничем. Они действительно могли вломиться в дом и пристрелить хозяина, до того, как он пристрелит свою жену и детей. Это вторжение можно мотивировать тем, что они как-то слышали, что у хозяина могло бы быть ружьё, и если оно не найдено, в этом тоже не