Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

русов, Пестрянка теперь носила варяжское платье с наплечными застежками, в то время как здешние хазарки одевались в широкие льняные рубахи до колен. Конечно, Пестрянка не собиралась наряжаться в этакий мешок, но пряталась под мафорий, стараясь поменьше привлекать внимание.

Сама она тоже рассматривала городские стены сквозь щель между краями покрывала.

До чего же непохож этот край на ее родные места! После выхода из устья Днепра три недели они шли по морю, огибая Таврию. Волны – то голубые, то зеленоватые, – сверкали под жарким солнцем так, что было больно глазам. Днем ветры дули с моря на сушу, а ночью – наоборот; на удалении в пять поприщ от берега корабль мог идти под парусом хоть круглые сутки. Как обычно летом, погода стояла довольно ясная, бури не случилось ни разу, и весь путь занял меньше месяца. Но и эти недели для Пестрянки растянулись на годы – настолько жизнь на скутаре между морем и скалами отличалась от того, к чему она привыкла, и даже от перехода вниз по Днепру, где все же ночевали каждый раз в шатре на суше.

Слева тянулись желтые, черно-серые, бурые скалы, полого сбегавшие к воде, с мелкой зеленью на склонах. Росли там искривленные ветром, невысокие и тонкие сосны или дубки, но Пестрянке все хотелось спросить: а где же лес? Леса не было, зато было много камня. От непривычной свободы глазу захватывало дух. Скутары шли мимо гор, и в их каменных складках проглядывали лица спящих великанов. Различив такого, Пестрянка еще долго всматривалась, не в силах оторвать от него глаз, пока очередной великан не скрывался за кормой. Порой по вечерам, на стоянках, они поднимались на прибрежную гору, откуда открывался широкий вид на море и небо – и тогда ей казалось, что великаном стала она сама. Та Пестрянка, что жила когда-то в Варягине над бродом Великой, теперь казалась ей совсем другой женщиной: морской ветер вытеснил из ее крови дух леса и реки. И теперь она больше не удивлялась тому беспокойному влечению, что вечно тянет племя русов куда-то вдаль.

В нынешнем походе ей предстояло доказать на деле, что она – достойная жена этого племени, хоть и родилась в обычном кривском роду.

* * *

Лишь когда Рафаил бен Авшалом уже уехал, обитателям киевского урочища Козаре стало ясно, что за «охрана» будет сопровождать княжеский товар. Разговоры о военном походе на греческие владения Таврии оказались чистой правдой. Княжьи люди скупали железо, смолу, уголь, различные съестные припасы. Кузницы дымили и стучали почти непрерывно: задолго до рассвета Киев просыпался от перезвона молотков. Вскоре после Коляды начали подходить дружины «охотников», набираемых для похода: сначала из ближних мест, потом из более отдаленных от Киева. Началась новая забота для оставшихся в городе воевод и оружников: обучать бою и строю, отбирать пригодных быть старшинами и обучать уже их водить свои малые дружины. Задымили печи в Олеговых домах для ополчения – сперва в одной, потом в двух, потом в трех…

Из полюдья Ингвар привез дань и закупленные на греческое золото припасы. С ним пришли около двух сотен русов из смолянской земли, из Хольмгарда и его окрестностей. В это время «охотники» из славян под руководством Свенельда, Асмунда, Мистины, Хельги уже выучились довольно ровно ходить, держа «стену щитов», попадать сулицей в цель и действовать топором на длинной боевой рукояти против человека, а не дерева. Киевляне толпами собирались посмотреть, как эти воинства выходят на поле друг против друга и молотят по щитам дубовыми палками, заменяющими топоры, как тычут во «вражий строй» древками копий без наконечников под окрики воеводы:

– Голову не отклоняй назад – в бороду получишь! Копейщики, не бежать! Из-под щита работаем! Уколол – убрал! Не тянись, без пальцев останешься! Выпад – отход, выпад – отход!

Одним войском руководил Хельги, другим – Асмунд. То, что истинным и главным вождем всего похода избран Хельги, не знал никто, кроме ближайшего окружения князя. Замысел требовал хранить это в тайне, и старшим воеводой считался Асмунд.

Весной, когда сошел лед, по Днепру и Десне сплавили полсотни лодий. Поставили у Любеча и стали снаряжать. В этот раз они были сделаны куда лучше обычного: лодьи для перевозки товара в Царьград строились из расчета на путь в один конец, назад возвращались не более половины, но в этот раз каждая лодья была предназначена для нескольких переходов и выстроена тщательно.

Но вот выросла трава на склонах киевских гор, зазеленели листья, и настал обычный срок отправления в заморские походы. Князь и воеводы принесли коня в жертву Перуну на Святой горе, утопили черного барана в омуте – для Велеса, чтобы хранил людей и добро в долгом водном пути.

В день отплытия дружины из Киева Хельги явился на причал, где стояли скутары с княжеским товаром, вместе с женой и ее служанкой. Трое купцов – Иегуда, Ханука и Синай – ничуть не удивились. Навещая своих дочерей, живущих среди княгининой челяди, они не раз уже слышали рассказы об этой женщине.

– У брата княгини, Асмунда, который женился на сестре Грозничара, была до того другая жена, – рассказывали родичам Мерав, Шуламит и Емима. – Но она развелась с ним и вышла за его брата – Хельги, того, который недавно приехал. Княгиня и ее сестра часто говорят об этом и очень сокрушаются, что их два брата поссорились из-за жены.

– Нехорошо такому высокородному человеку жениться на разведенной, – качали головой отцы.

– Вот и княгиня говорит: нехорошо! Она же хотела, чтобы Хельги женился на черниговской невесте, а он вместо этого отнял жену у брата. Вся семья на него за это разгневалась. Князь сначала хотел поставить Хельги главным военачальником над войском в Таврию, а из-за этого передумал и отдал должность Асмунду – чтобы его утешить. А Хельги будет всего лишь старшим над теми людьми, кого князь пошлет охранять товар по пути в Самкрай. И, говорят, он возьмет свою новую жену с собой, потому что боится оставлять ее дома одну.

– Много греха в браке с разведенной! – приговаривал Иегуда. – А за грех Бог воздает человеку мерой за меру!

Это был старший из троих жидинов, отправлявшихся в поход: рослый худощавый старик, с продолговатым худым лицом и острым носом, зато борода у него была густая и пышная, почти седая, лишь по сторонам сохранилось несколько черных прядок.

– Опасно нам ехать с таким человеком, – добавлял осторожный Ханука. – Ведь горе злодею – горе и соседу его.

Этому было лет тридцать, но выглядел он старше: густая борода осеняла смугло-бледное лицо с длинным носом; слабые узкие глаза все время