Верная Рука - Карл Май

Следы были, по крайней мере, пятичасовой давности. Таким образом, у нас были все основания полагать, что сегодня мы с этими людьми не встретимся. Мы следовали за ними без опасений, пока не дошли до того места, где они останавливались. Множество выброшенных ими консервных банок говорило о том, что здесь они отдыхали примерно в полдень. Мы спешились, чтобы тщательно осмотреть место, но не нашли ничего, что бы дало повод для беспокойства.

Дик Хаммердал поднял бутылку, поднес ее к свету и, обнаружив, что в ней остался еще глоток, отправил его в рот. Но быстро отбросил бутылку. Скривившись и сплюнув, он с отвращением сказал:

— Фу ты! Вода, затхлая, старая, теплая вода! А я-то думал, что нашел глоток старого доброго бренди. Это не могли быть джентльмены! Кто таскает с собой бутылку с одной водой, того я презираю — я, нормальный мужчина! Ты тоже так думаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, — проворчал долговязый. — Если ты ожидал найти выпивку, то я от души тебя жалею! Ты, значит, думал, что здесь, на Западе, кто-то способен подложить тебе под нос полную бутылочку бренди?

— Полную или пустую — какая разница, если бы в ней с самого начала был бренди. Но вода! Подсовывать ее мне — это же просто мерзко!

Люди умные потому таковыми и слывут, что, хотя и не всегда, но чаще всего все же избегают того, чтобы делать глупости. А мы? О других я умолчу, но то, что и Виннету, и я не осмотрели с самого начала эту бутылку — с нашей стороны было непростительной глупостью. О пустых консервных банках, в общем-то, сказать нечего, но бутылка должна была привлечь наше внимание. Ее таскали с собой не ради бренди, она была флягой, которую наполнили и положили в седельную сумку, чтобы, когда поблизости не окажется реки, утолить жажду. На Диком Западе в то время бутылки, конечно, не были диковинкой, но их все же не выбрасывали, а поднимали. Безусловно, и эта была не выброшена за ненадобностью, а просто забыта. Это и сурку понятно. Когда хозяин заметит пропажу и вернется, чтобы забрать бутылку, он обнаружит и нас. Вот о чем следовало подумать и чего мы не сделали. Сейчас я могу только отругать себя за тогдашнюю невнимательность. Ее последствия, конечно, не заставили себя ждать.

Люди стояли на этом месте около двух часов, и было это часа два назад. Мы шли по их следам вперед еще, может быть, полчаса по заросшей травой прерии, пока на горизонте с обеих сторон не показались кусты, а справа за ними — залесенная возвышенность, предгорье Сэндитолс, за которым поблескивала река. К ней мы и собирались выйти. Виннету указал на возвышенность и сказал:

— Когда придет время разбивать лагерь, мы должны быть там, за горой. Мой брат пойдет за мной! — И он направился вверх.

— А эти следы? — спросил я. — Мы что, оставим их?

— Сегодня — да. Но завтра, я уверен, мы увидим их снова.

Его расчет был бы верен, не соверши мы промашки с бутылкой. Ничего не подозревая, ни о чем не догадываясь, мы стремились поскорее достигнуть рокового для нас лагеря.

Дальше мы продвигались сквозь кусты и через час достигли горы, за которой начиналась целая горная цепь. Апач скакал первым, а мы — за ним и к вечеру оказались в широкой, полого поднимающейся долине, посреди которой блестело озерцо. Над его поверхностью играли бесчисленные маленькие рыбки. Вокруг росли тенистые деревья, порознь или группками, а на противоположном берегу озерца мы разглядели сквозь заросли нагромождения камней, которые издалека казались руинами древнего города.

— Мне кажется, это и есть тот самый лагерь, — сказал Виннету. — Здесь мы будем в безопасности от любого нападения, если выставим караул при входе в долину.

Он был, как всегда, прав. Едва ли где-нибудь поблизости можно было найти другое место, более подходящее для безопасной стоянки. Парадокс, но самые, на первый взгляд, спокойные и удобные места очень часто таят в себе нечто коварное — это известно любому вестмену, а мы об этом тогда так легкомысленно забыли, за что и были наказаны.

Но этот урок жизнь преподала нам немного позже, а пока мы скакали по мягкой земле, которая почти полностью скрадывала цокот копыт, друг за другом, вдоль озерца. Вдруг Виннету, ехавший во главе отряда, резко остановился и поднял палец, требуя молчания. Он прислушался.

Мы последовали его примеру. С противоположной от нас стороны каменной гряды доносились какие-то звуки. С расстояния, на котором мы от нее находились, они были едва слышны… Апач спешился и подал мне знак сделать то же самое. Мы оставили лошадей своим спутникам и начали медленно подкрадываться к камням. Чем ближе мы подползали, тем отчетливей становились эти звуки. Высокий мужской тенор или же очень низкий женский альт на одном из индейских языков пел медленную и жалобную песню. Ее нельзя было назвать индейской, но в то же время она и не обладала мелодией в нашем понимании, краснокожий исполнитель добивался чего-то среднего: мелодия бледнолицых окрашивалась языком и манерой петь индейцев. Я мог побиться об заклад, что поющий, он или она, и слова и мелодию выдумал сам. Это была в общем весьма незамысловатая песенка, которая, однако, независимо от воли исполнителя, исходила из его души и иногда отчего-то замирала так же загадочно, как и начиналась снова.

Мы подползли еще ближе и взглянули через узкую щель в большом камне.

— Уфф, уфф! — сказал Виннету неожиданно — почти в полный голос.

— Уфф, уфф! — сказал я тоже, потому что был удивлен не меньше его.

Совсем близко к камню, за которым мы затаились, сидел индеец, очень похожий на… Виннету, вождя апачей!

Его голова была непокрыта. У него были такие же, как у Виннету, длинные темные волосы, заплетенные в косу, спускавшуюся до самой земли. Охотничий костюм его был из кожи, а ноги обуты в мокасины. Вокруг пояса индеец повязал пестрое одеяло, поверх которого, кроме ножа, не было видно никакого оружия. Рядом с ним на земле лежала двустволка. На дереве при помощи шнурков и ремней были развешаны различные вещи, но ни одна из них не могла бы принадлежать шаману.

Этот индеец был старше апача, но и теперь можно было заметить, что когда-то он определенно слыл красавцем. Черты его лица казались строгими и серьезными, но было в нем нечто, что невольно наводило наши мысли на сравнение его облика с обликом… нежной, женственной скво. Мне уже не казалось, что этот краснокожий напоминает Виннету, меня вдруг непонятно почему охватило чувство, описать которое сложно, почти невозможно. Я столкнулся с какой-то загадкой, ускользающим, завуалированным образом, и за эту вуаль заглянуть было никак нельзя.

Краснокожий все еще пел вполголоса. Но как странно соединялась эта тихая, чувственная песня с его смелым, волевым лицом! Как могла жесткая, неумолимая складка этих полных губ сочетаться с необычайно мягким и теплым блеском его глаз, глаз, относительно которых я могу утверждать, что они были совершенно черными, хотя, как известно, черных в полном смысле этого слова глаз просто не существует. Этот краснокожий явно не тот, кем хотел казаться, но догадаться о том, кто он на самом деле, было никак невозможно! Видел ли я его когда-нибудь раньше? — спросил я себя. Или ни разу, или сто раз! Он был для меня загадкой, но почему — этого я тогда, конечно, объяснить никак не мог.