Кио ку мицу! Совершенно секретно — при опасности сжечь! - Юрий Корольков

Солнце стояло высоко, но оно только светило и почти не грело в этот сентябрьский день, когда солнцу дается так мало времени, чтобы проплыть по небу с востока на запад, зато ночи становятся все длиннее, прохладнее, и временами посохшая трава покрывается под утро мохнатым инеем. Солдаты выбрались на дорогу и шагали молча, каждый занятый своими мыслями. До Северных казарм оставалось недалеко, каких-нибудь два-три ли. За всю дорогу Чан впервые нарушил молчанье:

— Шибыка худо! — проговорил он почему-то по-русски.

Ян Си-пань сбоку посмотрел на него и промолчал. Если человек заговорил, значит, что-то хочет просить. Иначе зачем разговаривать? Он думал сейчас о том, как лучше распорядиться жалованьем, которое вчера роздали солдатам. Может, дать кому в долг? Нет, рискованно, пусть лучше лежат. Старик пощупал карман — целы. Да и куда им деться, Ян Си-пань проверил просто так, на всякий случай.

Чан тоже думал о деньгах.

— Шибыка худо, — повторил он, и старик опять не отозвался, будто глухой.

Чан со вчерашнего дня был не в духе. Опять проиграл в маджан этому пройдохе Ли-фэну. Сколько раз зарекался не садиться с ним за один стол, и вот опять… Уплатить за артельный стол еще, может быть, хватит, если старик даст немного взаймы. Об одеяле уж нечего и думать, но как же он будет спать зимой в сырой и холодной казарме?… И одежа пообтрепалась… Не лучше ли сбежать. А куда? Сейчас не летнее время. Весной нанялся бы на маковые плантации или пошел в хунхузы. Кто там найдет! Да и бежать из казармы не так-то просто… Чан вспомнил измочаленного бамбуками дезертира. Его поймали и привели обратно. Это было в прошлом году. Его счастье, что бежал без оружия, не взял ни палаш, ни винтовку, иначе не сносить бы ему головы. А так — отделался ста бамбуками… Но все-таки как же с деньгами…

Солдаты вышли к полотну железной дороги. Вдоль блестящих на солнце рельсов неторопливо шагал по шпалам японский патруль — три солдата с капралом впереди лениво двигались, закинув винтовки за плечи. Чуть дальше на пологом холме виднелся еще один часовой, он расхаживал вдоль плотной изгороди, сплетенной из обмолоченных стеблей гаоляна. Позади ограждения виднелись отвалы желтой сухой глины.

Чтобы сократить путь, солдаты пошли напрямик через железную дорогу, мимо соломенной городьбы. Заметив их, часовой вскинул винтовку и знаком показал, чтобы к нему не подходили. Пришлось возвращаться назад и скошенным полем выходить на проселок.

— Чего они здесь строят, эти янгуйдзы? [5] — проворчал Чан, недовольный тем, что приходится делать крюк.

— Говорят, колодец, — сказал подросток. — Никого не подпускают, чтобы не отравили воду.

— Колодец — это хорошо, — сказал Ян Си-пань. — Вода всегда хорошо.

— Нам ее не пить, эту воду… — возразил Чан. Его больше волновало, как раздобыть деньги.

Солдаты снова вышли к железнодорожной насыпи, спустились в низину.

— Слушай, Ян Си-пань, — Чан наконец решился попросить старика, — не дал бы ты мне немного денег до следующего жалованья?

Старик шел, будто ничего не слышал. «Вот подлый же человек!»

— Я тебе за это буду чистить винтовку, буду делать, что скажешь.

— Винтовку мне вон кто чистит, — Ян Си-пань кивнул на подростка, который совсем недавно завербовался в армию. Старик взялся его опекать и теперь заставлял на себя работать. — Если бы ты заплатил мне десятую долю… Впрочем, нет, откуда у меня деньги! Самому едва хватит…

«Вот ростовщик проклятый!» — зло подумал Чан. Но что ему оставалось делать?

— Если бы ты взял с меня половину десятой доли… я соглашусь… И еще чистил бы твою винтовку. Разве мальчишка почистит, как я…

Разговор прервал подросток:

— Глядите, глядите! Что это там!…

У ворот соседней казармы толпилось много солдат.

Над толпой на высоком бамбуковом шесте висела клетка, сплетенная из прутьев, а в ней лежала человеческая голова. Человека, вероятно, только что казнили, потому что кровь крупными темными каплями падала из клетки на землю. Рядом с бамбуковым шестом на земле, в луже такой же темной крови, валялся обезглавленный солдат с вывернутыми назад и связанными руками.

— Смотри, да это Ма-пинь из седьмой роты, — проговорил Ян Си-пань, когда они подошли ближе. — Я говорил, не сносить ему головы за свой болтливый язык. Вот с языком и голову отрубили.

Глашатай, стоящий над трупом солдата, держал перед собой исписанный лист бумаги и громко выкрикивал, что солдат Ма-пинь из седьмой роты мукденской дивизии наказан смертью за коммунистическую пропаганду, которой его напичкали в плену у русских. Вчера его схватили на месте преступления, когда смутьян получал злокозненные листовки от рабочего текстильной фабрики, не назвавшего своего имени. Текстильщика застрелили, а солдата казнили по приказу командира дивизии.

— Так будет с каждым, кто вздумает нарушать порядок и дисциплину или станет слушать красных смутьянов, — закончил глашатай и, походив вокруг убитого, снова начал выкрикивать, за что казнили преступника.

У Чана засосало под ложечкой. Он еще раз посмотрел на клетку. Глаза Ма-пиня были открыты, и отрубленная голова будто смотрела на Чана пристальным неузнавающим взглядом. А Чан сразу узнал Ма-пиня. Они вместе были в русском плену, жили в одном бараке и приехали обратно в одном вагоне. Ма-пинь даже раза два давал ему листовки и чуть было не втянул его в свое дело. Лежать бы тогда Чану здесь, рядом, со связанными назад руками, без головы… Как бы теперь кто не вспомнил, что Чан знался с Ма-пинем.

— Это какой же Ма-пинь, — возможно бесстрастнее спросил Чан. — Я что-то не вспоминаю.

— А ты вспомни, вспомни, — сказал старик с подковыркой. — Сколько раз он заходил к нам в казарму.

«Надо, пожалуй, дать ему десятую долю, — подумал Чан, — станет меньше болтать…»

Несколько месяцев назад командир дивизии Ван И-чжо получил секретный приказ маршала Чжан Сюэ-ляна, в котором было написано:

«Возвратившиеся из Советской России, находившиеся там в плену, китайские солдаты разбегаются по деревням и распространяют слухи, неприемлемые для нас. Примите быстрые и решительные меры для борьбы с этим новым видом коммунистической пропаганды».

Далее в приказе говорилось, что в Фушуне, недалеко от Мукдена, зачинщиками и организаторами вооруженного восстания были как раз солдаты, вернувшиеся из советского плена. Они провозгласили так называемую фушуньскую коммуну.

Знай он о таком приказе, сердце Чана наполнилось бы тревогой и трепетом.

Через год после смерти маршала Чжан Цзо-лина дивизию, в которой служил Чан, перебросили на берег Хейлудзяна, или, как говорили русские, на Амур. Какое-то время солдаты развлекались тем, что обстреливали советские речные пароходы, баржи, плоты, рыбачьи лодки. Офицеры поощряли такие обстрелы, говорили, будто бы русские захватили какую-то китайскую железную дорогу и теперь пришло время вернуть ее обратно. Но солдаты стреляли просто так, от нечего делать, как мальчишки стреляют из рогаток по воробьям. Главное, это было безнаказанно — русские не отвечали на выстрелы. Но зато другие русские, которые тоже расположились на Амуре, вели себя иначе — били старательно, стреляли до тех пор, пока русское суденышко, плоты или какая либо другая цель не исчезали за островами, за поворотом реки.