Ворошиловский стрелок - Виктор Пронин

Старик настороженно прислушался к себе, мысленно пробежал по обычным своим хворям и… не обнаружил их. «Попрятались, как крысы», — подумал. И улыбнулся, медленно раздвинув крупные губы. Он вспомнил, что скоро возвращается соседка и он уже не сможет пользоваться ее квартирой… Значит, надо поторопиться, значит, откладывать до следующей среды нельзя.

Сама по себе в его воображении возникла винтовка, зажатая в угол встроенного шкафа, заваленная швабрами и старой обувью. Он ощущал ее замершей в ожидании, чувствовал ее нетерпение, она ждала его и, кажется, знала, что опять придется поработать. Старик мысленно увидел ее — черную, стройную, холодную, полную решимости выполнить его приказ…

— Ничего, дорогая, — пробормотал он в темноте. — Осталось совсем немного ждать… Сегодня, все произойдет сегодня…

Катя за завтраком была молчалива. И чай заваривала молча, и колбасы нарезала, не проронив ни слова, и села как-то горестно, подперев кулачком щеку…

— Что-то ты сегодня не такая, — сказал старик, пытливо глянув ей в глаза. — Чего случилось?

— Да так…

— И не скажешь?

— Скажу… Если хочешь.

— Скажи.

— Ругаться будешь…

— Не буду. Все стерплю, — улыбнулся старик. — Ну? Чего там у тебя?

— Понимаешь, деда… Тут вот что произошло… помнишь, вчера вечером телефонный звонок был… Мужской голос…

— Помню… Я поднял трубку, сказали, что звонят с работы, что нужно тебя предупредить о чем-то…

— Не с работы звонили… Из больницы.

— Из какой больницы? Кто у нас в больнице?

— Игорь.

— Какой? — охнул старик, как от удара.

— Тот самый… Ну… у которого с ногой…

— Насильник, что ли?

— Он, — кивнула Катя, не поднимая головы. — Он не первый раз звонит… Второй.

— И что же ему надо?

— Не знаю… Не разговаривала. Я бросала трубку. — Он так и не успел ничего сказать?

— Успел…

— Катя! — повысил голос старик. — Ну что, я так и буду из тебя каждое слово клещами тащить? Что он сказал? Чего хочет? Чего пристает?

— Он хочет, чтобы я его навестила.

— Ага, — старик покачал головой. — Понятно. Оживает, значит. И что дальше? Посетишь, полюбуешься на него… А дальше?

— Ничего! — Катя передернула плечами… — Он позвонил, я тебе рассказала… Вот и все.

— Тут во дворе поговаривают, что он в отдельной палате лежит? Вроде Пашутин ему устроил… — старик попытался заглянуть Кате в глаза.

— Да ладно, деда. — Она взъерошила пальцами его седые волосы. — Все я понимаю… Не надо так близко принимать… Ты даже побледнел… Успокойся.

— Заскучал, значит, калека недобитый!

— Говорит, извиниться хочу.

— Да?! — не столько удивился, сколько возмутился старик. — Прости меня, Катенька. Больше не будет, да? Он что, на ногу тебе в троллейбусе наступил? Скажите, пожалуйста, оно извиниться хочет! — старик употребил средний род «оно» как крайнюю степень презрения, дескать, и не о человеке речь, а о существе каком-то поганом, ползающем, пресмыкающемся. — Ему ведь не только перед тобой каяться надо, во дворе поговаривают, что из той квартиры частенько раздавались крики о помощи… Девичьи крики, между прочим!

— Деда! — укоризненно протянула Катя. — Проехали. Все. Я пошла. Мне пора.

— А улыбаться кто будет? — хмуро спросил старик.

— Я и улыбаться буду, — Катя поцеловала старика в щеку. — Пока, деда!

Доминошники сидели на обычном своем месте, отгороженные от остального двора кустарником, детским садом, песочником для малышей, мусорными ящиками. Возле свалок постоянно толклись местные пенсионеры, ветераны войны и труда, бывшие учителя, журналисты — в надежде разжиться пустой бутылкой, которую можно сдать, поломанным стулом, который еще можно починить, одежкой, которую еще можно было носить. Быстро расхватывали старые матрасы, куски стекла, обрезки досок. Везучим доставались и детские вещи, телогрейки, пальто — вещи выбрасывали, когда кто-то решался на обновку, когда вырастали дети, когда помирал кто-то…

Проходя мимо этих железных коробов, старик всегда настороженно косился в их сторону — нет ли чего дельного, нечем ли поживиться. Но обычно его опережали, появились настоящие профессионалы этого промысла, которые еще до рассвета обходили окрестные свалки. Им и доставалась основная добыча.

Подойдя к игрокам, старик протиснулся к скамейке, сел на краешек. Ничего в его действиях не было необычного, предосудительного, и он, наблюдая за собой как бы со стороны, остался доволен. Хорошо себя вел, неназойливо. Одновременно и на виду, и в глаза не лезет. За игрой почти не следил, все внимание было направлено в узкий просвет между зарослями клена — там был виден подъезд, который его сегодня интересовал больше всего. Старик ждал, когда подъедет на своем вишневом «Опеле» Борис Чуханов — сегодня пробил его час, настала его очередь. Но проходило время, освобождали места проигравшие, вместо них рассаживались застоявшиеся болельщики, а «Опеля» все не было. Старик тоже уходил домой, наблюдая за подъездом из кухонного окна, снова спускался к доминошникам. Он не торопил события, выглядел спокойным, усталым, смирившимся со своим возрастом.

Уйдя в очередной раз через кусты к дорожке вдоль дома, старик решил подняться к соседке, уж очень благоприятной была обстановка — ни одного человека вокруг, который мог бы увидеть, что он входит в чужой для него подъезд. Сначала накормил кота — вареная рыба, оставленная хозяйкой в кастрюле, заканчивалась, и вскорости ему придется самому искать, где бы чего купить.

Старик знал, что Борис рано или поздно приедет, и решил заняться подготовкой. Выдвинул стол на середину кухни, поставил на него табуретку, принес из комнаты жесткую подушку, расшитую розами. Отойдя в сторону и оценив свою работу, остался доволен. Осторожно отодвинул занавеску так, чтобы образовалась узкая щель, через которую можно было бы наблюдать. Старик допускал, что кто-то из соседей, зная об отъезде хозяйки, наблюдает за ее окнами. Грабежи квартир стали настолько постоянными, что люди, сами того не заметив, приобрели необыкновенную наблюдательность и при первых же признаках опасности звонили в милицию. Поэтому старик и сдвигал в сторону занавеску, и открывал окно буквально на два-три сантиметра, чтобы ни одна бдительная старуха не обнаружила его пребывания в квартире.

Выглянув в очередной раз в окно, старик чуть не вскрикнул от неожиданности — «Опель» стоял у подъезда. Значит, дичь пришла на водопой, пора начинать охоту. Он принес винтовку на кухню, установил на подушке. Уже вставляя патрон в ствол, отметил про себя, что опять выбрал разрывной. Авось и сейчас получится, подумал старик.

Прильнув к окуляру, начал медленно осматривать машину, потом подъезд. Жара всех загнала в тень, и скамейки, разогретые на солнце, были пусты. Старик поднял прицел до уровня окон второго этажа, но ему не удалось ничего рассмотреть — шторы были задернуты. Все понятно — жара.

И снова он опустил прицел вниз. В поле зрения опять попала машина. Старик, не торопясь, почти любуясь ею, переводил перекрестие нитей с руля на подфарники, потом осмотрел колеса — резина была новая, ребристая, непривычно широкая. Потом обратил внимание, что стекло на передней дверце приспущенное. Это его обрадовало — значит, хозяин вот-вот должен вернуться, в квартиру он поднялся ненадолго. Видоискатель скользнул вдоль машины, и старик увидел круглую крышку бензинового бака. Неожиданно крышка как бы колыхнулась, сдвинулась в прицеле. Сместив ствол вправо, старик увидел, что Борис уже сидит за рулем — машина колыхнулась под его весом. «Наверное, мягкий ход у нее, — подумал старик. — Был».

Борис рассматривал какие-то бумаги, не торопясь трогать машину с места, и старик понял, что приближается та самая единственная секунда, которую он ждал — маялся целую неделю.

Сначала он сместил ствол обратно влево, к крышке бензобака, потом переместился вправо и чуть вниз. Теперь, по его прикидкам, ствол был направлен как раз в центр бензобака. Цель была достаточно большой, промахнуться было трудно. В то же время он помнил, что времени у него очень мало, Борис мог тронуть машину с места в любую секунду.

— А сейчас, моя милая, тебе будет немножко больно, — прошептал он. Палец его коснулся курка и начал медленно, медленно нажимать. — Потерпи, детка, сейчас будет… — и в этот момент почувствовал, как винтовка вздрогнула в его руках, как бы чуть шевельнулась. Это был выстрел.

Старик замер на какое-то время и через секунду услышал то, что надеялся услышать, — взрыв. Значит, все правильно, расчет оказался верным, рука не дрогнула, и винтовка не подвела. А такие машины заправляют хорошим бензином, до краев заполняют…

Результат должен быть хорошим, подумал старик, увидев краешком глаза полыхнувший над машиной огонь. И не столько услышал, сколько внутренним чувством ощутил вскрик многих людей. Но сделал над собой усилие и отвернулся от окна. У него было немало важных и срочных дел, для того чтобы любоваться огнем, черным дымом или беготней соседей по двору. Сначала прикрыл раму окна и опустил щеколду. Потом поправил занавеску, убрав даже ту маленькую щель, которая понадобилась ему для выстрела. Теперь уже никто не сможет смотреть на это окно с пристальным подозрением.