День Полыни - Наталия Ипатова

В общем, косые взгляды в нашу сторону я ловил, но лезть к нам никто пока лез. И то сказать, здесь нашлись более привлекательные цели.

Мы недалеко прошли, прежде чем наткнулись на бакалею-стекляшку. Немудреные чары не защитили ее, стеклянное крошево под ногами смешалось с горохом и гречкой из порванных мешков. Остро и привлекательно пахло пряностями, и еще пожаром – неизменным спутником грабежа. В витрине деловито орудовали четверо, передавая друг дружке круги сыра, и почему-то они не показались мне так уж бедно одетыми. Какая-то кумушка маячила у фонарного столба, делая вид, что совсем сюда не смотрит.

Дальше по улице грабили булочную. Активисты движения, как обычно, разнесли витрину и кидали хлеб наружу, не глядя, хватают его чьи-то руки, или же он вовсе падает на мостовую.

– Я не понимаю, – сказал Альбин, – система настолько неэффективна и порочна, что эти люди не могут заработать себе на хлеб? Они что, правда, все такие голодные, или это вид народного гулянья?

Вместо ответа я вынул из кармана полиэтиленовый пакет из тех, куда кладут вещдоки, чтобы сохранить «пальчики» – всегда имею с собой парочку на всякий случай – и наполнил его рогаликами, выбирая почище. Вчерашние, чуть подсохшие. Сегодняшние так и не испечены. Зуб даю, орки досюда не дошли еще, это свои «по магазинам» пошли, жители верхних этажей. Да и сами владельцы: молочник грабит булочную, булочник – молочника. Полынь – она для всех Полынь.

Молочную витрину тоже не миновала печальная судьба соседок, но тут ажиотаж был поменьше. Еще бы, ведь где-то же есть винные погреба и пивные! Я наклонился поднять пластиковую бутылочку с кефиром, и моя рука над ней встретилась с чужой. Отдернулись обе. Скромно одетая молодая тролльчиха смущенно смотрела на меня. А чего ж, мол, не взять – халява. Все же берут, покрикивают, ободряя друг друга, словно так и надо, но все же оно как-то… спокойнее, если никто не заметит.

– Ээ… мэм, прошу вас.

– Нет-нет, – пролопотала она. Пришлось взять эту проклятую бутылку и насильно вложить ей в передник. Ну, Полынь, ну и что? Почему в этот день мы должны быть чем-то другим, худшим, чем обычно? Эх, а вот цветы я так и не научился дарить.

– Нет, мистер… то есть, спасибо, кефир я тоже возьму, но… вы не поможете? Пожалуйста…

О, я понял, наклонил пятигаллонную флягу и держал ее так, покуда дама наполняла бидончик. Ей много не надо. Она б и купила это несчастное молоко, да тут Полынь, будь она неладна. А куда деваться, если ребенок?

Пока я куртуазничал, Альбин, переступая через четвертные бидоны, как журавль, подобрал еще пару пинтовых бутылочек. Вид у него был, как у человека, который делает что-то впервые, и не вполне уверен, что правильно, и что не засмеют. Вроде как причастился.

Держа в руках добычу, мы нашли подходящий двор-колодец, расстелили газетку и преломили хлеб.

– О чем вы думаете, Альбин?

– О том, что, вероятно, Полынь стоило объявить, чтобы существа разных рас смогли задать этот вопрос друг другу.

Ах, ну да. Если они разделяют с кем-то еду, это для них что-то значит. Какой-то символ из глубины веков. Вы когда-нибудь видели жующего эльфа? Я вот в первый раз.

– О чем вы договаривались с главой Шиповника, Альбин? – спросил Рохля. – Если не секрет, конечно. Какой у него в вас интерес?

– Престиж, – просто ответил эльф, запивая рогалик молоком. – Рейтинг Великого Дома издавна измерялся великими деяниями его сынов. В истории Полыни еще не было, чтобы о ней писал очевидец: «собственный корреспондент с места событий». Договаривались мы о том, что текст, который пойдет в газеты, будет подписан «из Дома Шиповник».

– Понятно. А вам это зачем нужно? Жизнью рисковать опять же, которая подороже, чем у нас.

– Потому что у меня есть некие идеи, и Шиповник согласен рассмотреть их и поддержать, если общественная ситуация будет благоприятной.

– Наверное, это глобальные идеи по переустройству общества?

– Я хочу возродить Дом Мяты.

– Что? О, черт, простите. Так вы Мята?…

– Да. Я был в командировке и уцелел, хотя после много лет жалел об этом. Возродить Дом не так-то просто, и без поддержки Великого Дома не обойтись. Мята сперва могла бы назваться дочерним Домом, а потом выделиться в самостоятельный.

– Дочь Шиповника в обмен на подвиг?

– У всякого Дома есть своя легенда. Без нее не обойтись. Легенды – как соки земли, коими питаются корни генеалогических древ.

– Ну, – вздохнул Дерек, – про любовь Реннарт запрещает тереть. Согласие девы уже получено?

– За этим не станет. Идея основать новый Дом достаточно привлекательна для любой эльфы. Я вижу проблему в другом… С нашей демографической ситуацией Дом тем крепче, чем развесистей его генеалогическое древо, чем больше младших семей. Все упирается в плодовитость женщин, совсем как в Темные Века. Если ты не Великий Дом, надо быть хотя бы бурно развивающимся. Иначе во всей затее нет никакого смысла.

– А у вас вырождение генома. Понятно. Эльфа столько не родит.

– Да. Поэтому я обсуждал с Кассиасом признание смешанных браков, или хотя бы потомства от них. Если это пройдет, ваша жена, Бедфорд, сможет получить официальный статус дочери Дома, права и привилегии.

– Ё! – вырвалось у меня. – Это не прокатит! Что удерживало ваших до сих пор? Только единственность правильных отношений. Если Дом разрешит детей от кого попало, и более того, будет их поощрять, ваши пустятся во все тяжкие состязаться, кто больше оплодотворит. И что тогда звать моралью? Даже если допустить, что порядочный эльф будет со смертной женщиной всю ее жизнь, что помешает ему запустить сериал, где в каждой сорокаминутке – новая героиня? Если такое станет возможным, кто из вас свяжет жизнь с эльфой? И чем будет скреплен такой союз? Дружбой? Или разницей высоких и низких отношений? Ваша аристократия духа держатся только на противопоставлении своих чужому враждебному миру. Откройте двери – и вы растворитесь.

– Пока это только гипотеза, – возразил Альбин. – Полынь тоже была не всегда. Однажды ее законодательно приняли, и я сегодня затем здесь, чтобы дать руководству Дома отчет: во что это развилось и насколько целесообразно проводить ее в дальнейшем.

Нас прервал крик. Как это может быть? Ты всегда различаешь по оттенку: колотят ли ей стекла, ломают ли дверь, вырвали ль сумочку, бьют-убивают мужа у нее на глазах, или вот как сейчас? Задушено, хрипло, без ума, когда весь ужас одним горлом выходит, и то пока рот не зажали. А сегодня и зажимать не станут. На такой крик только больше сбежится желающих.

Рохля вздрогнул, и глаза у него сделались затравленными.

– Брось эту мысль, – резко сказал я. – Их сегодня на каждом углу будут… Всех не защитим.