Б/У или любовь сумасшедших - Ольга Романовна Трифонова

ушел в лес помогать партизанам, но это было позже. Он очень любил маму и нас, детей, и все-таки ушел. За все время было от него одно письмо, вернее, записка, переданная с кем-то. Там были бесконечные нежные, полные тревоги за детей слова. Он был прекрасным, заботливым отцом.

В 1944 году мы получили извещение о том, что наш папа пропал без вести на фронте. Все-таки он попал на фронт! Как страшно плакала мать, горько плакали вместе с ней и мы, но полностью еще не сознавали, что отца у нас больше никогда не будет.

А ведь у нас уже была и маленькая сестренка Людочка. Девочка была очень милая, спокойная и прехорошенькая внешне: волосы белые, вьющиеся и огромные карие глаза с длинными пушистыми ресницами. Глаза были моей матери. Мать в молодости была очень интересной женщиной. Она была из старинного дворянского рода, с хорошими манерами, я не помню, чтобы мать кричала; сердитой, строгой помню, но чтобы кричать — никогда.

Начали наш город бомбить. Приближались немцы. В городе магазины, склады с продовольствием. Их поджигали наши при отступлении, чтобы ничего не досталось врагу. Толпы людей бежали к магазинам и складам, пытаясь выхватить что-то из огня. Было полное смятение: тащили обгорелые мешки с мукой, мокрые. Они воняли бензином или керосином. Наша мама тоже решила пойти что-нибудь добыть из продуктов. Нас отвела в погреб, который был под домом, и приказала до ее прихода не вылезать. Только мама ушла, вскоре действительно начался налет вражеской авиации и бомбежка. Если существует ад, то, кажется, мы его видели. Разрывы бомб сливались в ужасный грохот; стекла вылетали; несмотря на солнечный день, на улице все померкло. Мы смотрели в выбитое окно погреба — огромные клубы земли и пыли поднимались в воздух. Дом несколько раз после взрыва бомб так сильно содрогнулся, что мы начали страшно плакать и кричать, звать маму.

Через какое-то время все стихло, опять постепенно стало светло, солнечно, только ужасный запах гари, дыма разъедал нос и горло. Пришла мама, увидев нас живыми, начала плакать от радости и смеяться. Позже она рассказывала нам, что, подходя к дому, увидела его наполовину разрушенным, а вокруг глубокие воронки от авиабомб. Она была уверена, что мы погибли. То, что мы находились в погребе, спасло нас.

У нас кончились запасы продуктов, остался только мед (у нас был сад, отец держал пасеку), да еще осталась мука, которую мама все-таки принесла из горящих складов. Мука сильно воняла керосином и гарью. Ставили таз с мукой на плиту и выпаривали запах керосина. Пекли лепешки. Называли мы их «пироги с керосином». Сильно хотелось есть, поэтому и такие лепешки быстро исчезали.

Перешли жить в землянку, которую оборудовали соседи и взяли нас с собой, приютили. После очередного налета дом наш разнесло окончательно. К счастью, мы в это время были у соседей и остались живы. Теперь у нас и мука, и мед — все осталось под обломками.

В городе началась эвакуация — немцы близко уже подошли к городу. Все улицы кишели людьми, машинами, телегами.

Покидаем город и мы. Решаем, что важнее всего взять с собой, а в сущности, у нас и брать-то было нечего, так как все осталось под обломками, кое-что из найденных и вытащенных из разрушенного дома вещей берем с собой. Помню только, что у нас было две подушки, позднее мы их на полустанке поменяем на два соленых огурца. А пока мы с привязанными за спиной подушками несем с братом еще и корзинку.

На железнодорожной станции, куда нас доставили на машине, мама оставила нас караулить немудреные вещички, а сама пошла по каким-то делам. Подошла к нам женщина и поинтересовалась, где родители. Узнав, что мама ушла по делам, сообщила, что поручено помогать носить вещи семьям с детьми. Взяла нашу корзинку и ушла. Больше мы ее не видели. Оказалась она обыкновенной воровкой, и мы лишились последнего нашего богатства.

Сколько мы ехали поездом, вспомнить трудно, так как это было не день, и не два, и не неделю. Очень долго. Часто наш состав останавливался из-за обстрела, все выбегали из вагонов и бежали в укрытия. Мы уже разбирались, что такое налет вражеской авиации, знали сирены воздушной тревоги, особенно брат разбирался во всем этом. В «теплушках» было сыро и холодно, грязно, больные и здоровые все вместе, раненые. Почти на каждой стоянке выносили мертвых и наскоро хоронили. У матери ухудшилось зрение, она почти перестала видеть, без помощи нашей не могла передвигаться. Заботы о маленькой Людочке легли на наши плечи полностью. В основном на меня. Касик во время стоянок — а они были по нескольку дней — ходил в поисках пищи. Каким образом и где ему удавалось немного подкормиться самому, да еще и нам принести, трудно сказать. Видимо, красноармейцы проезжающие давали, они очень жалели детей. Уже стояли морозы, а мы были одеты почти по-летнему. У меня на ногах были сандалии, какая-то не по росту шерстяная кофта и обвязана большой шалью. Во время одной из стоянок брат обморозил сильно ноги. Мучился он ужасно, лечить было некому и нечем. Даже бинтов не было. Ноги его были ужасны, но он не жаловался и стонал только ночью во сне. Днем продолжал ходить, переваливаясь как утка, с трудом.

Во время стоянки на одной из железнодорожных станций (названия не помню) мама забрала нас и вышла из вагона, не вынесла больше этого длинного кошмарного пути, да и нужно было искать выход из положения с братом, ходить он почти не мог, его мучили боли. Было это ночью. До сих пор меня охватывает ужас, когда я вспоминаю вокзалы военного времени, паровозные гудки, лязг металла, крики людей, особенно ночью.

Итак, мы остались на этой станции, а поезд ушел без нас. В здании вокзала было полно народу, кто сидел на чемоданах, кто на узлах… Усталые, измученные люди спали прямо на голом полу. Найти свободное место оказалось сложно даже там. Помыкавшись, мы дождались утра и пошли искать пристанища. Какой-то сердобольный старик пожалел мать — пустил нас к себе в дежурную комнату при вокзале, где он работал. Расположились мы на деревянной лавке, было очень холодно, совсем не топлено, но мы сразу все уснули после мытарств.

Помню, этот дед угощал нас вареной фасолью, для нас, голодных, это было пиршество, праздник.

Потом мама оставила меня с маленькой сестрой Людой на вокзале, а сама с братом пошла искать место, где можно