Палач любви и другие психотерапевтические истории - Ирвин Ялом

Судьба брака Пенни, к сожалению, очень типична для семей, потерявших ребенка. Исследование показало: вопреки ожиданию, что трагическая смерть ребенка сплотит семью, у многих родителей, потерявших детей, возрастает неблагополучие в браке. Последовательность событий в браке Пенни стереотипна. Муж и жена переживают горе по-разному: по сути, диаметрально противоположным образом; они часто неспособны понять и поддержать друг друга; скорбь одного мешает скорби другого, вызывая трения, отчуждение и последующий разрыв.

Терапия может многое предложить родителям, переживающим горе. Супружеская терапия может выявить источники напряжения в браке и помочь каждому из партнеров понять и принять особенности переживания горя другим. Индивидуальная терапия может помочь изменить дисфункциональное переживание горя. Хотя я всегда осторожно отношусь к обобщениям, но в этом случае обычно срабатывают стереотипы мужественности и женственности. Многие женщины, как Пенни, нуждаются в том, чтобы пройти сквозь повторяющееся выражение своей утраты и вернуться к заботам о живых, к планам на будущее, ко всему, что вносит смысл в их собственную жизнь. Мужчин обычно нужно учить выражать и разделять с другими свою печаль (вместо того, чтобы избегать и подавлять ее).

На следующей стадии проработки своего горя Пенни с помощью двух сновидений – о парящем поезде и эволюции и о свадьбе и поиске гардеробной – пришла к исключительно важному открытию, что ее скорбь о Крисси была смешана с ее скорбью о самой себе и своих нереализованных желаниях и возможностях.

Окончание наших отношений привело Пенни к обнаружению последнего пласта горя. Она боялась окончания терапии по нескольким причинам: естественно, она лишилась бы моей профессиональной поддержки и меня лично – в конце концов, я был первым мужчиной, которому она доверяла и от которого приняла помощь. Но, кроме того, сам факт окончания работы вызвал живые воспоминания обо всех мучительных утратах, которые она пережила, но никогда не разрешала себе ощутить и оплакать.

Тот факт, что большая часть открытий Пенни во время терапии произошла по ее собственной инициативе и была ее собственным достижением, служит важным уроком для терапевтов, напоминая утешительную мысль, которой поделился со мной мой учитель в самом начале моего обучения: «Помни, ты не можешь сделать всю работу. Довольствуйся тем, что помогаешь пациенту понять, что нужно сделать, и затем доверься его собственному стремлению к изменению и росту».

Глава 4

Толстуха

Лучшие в мире теннисисты тренируются по пять часов в день, чтобы устранить недостатки в своей игре. Мастер дзен постоянно добивается спокойствия сознания, балерина совершенствует равновесие, а священник все время исследует свою совесть. В каждой профессии есть область еще не достигнутого, в которой человек может совершенствоваться. У психотерапевта эта область, это необъятное поле для самосовершенствования, которое никогда нельзя пройти до конца, на профессиональном языке называется контрпереносом. Если переносом называются чувства, которые пациент ошибочно относит к терапевту («переносит» на него), но которые на самом деле коренятся в более ранних взаимоотношениях, контрперенос представляет собой обратное – похожие иррациональные чувства, которые терапевт испытывает к пациенту. Иногда контрперенос бывает столь напряженным, что делает невозможной глубокую терапию: представьте себе еврея, который лечит нациста, или изнасилованную женщину, которая лечит насильника. Но в более мягких формах контрперенос проникает в любую психотерапию.

В тот день, когда Бетти появилась в моем кабинете, когда я увидел, как она ростом сто шестьдесят сантиметров несет свою огромную сточетырнадцатикилограммовую тушу к моему изящному офисному креслу в стиле хай-тек, я понял, что мне уготовано великое испытание контрпереносом.

Толстые женщины всегда вызывали у меня отвращение. Я нахожу их омерзительными: их безобразная манера ходить, переваливаясь из стороны в сторону, их бесформенное тело – грудь, колени, ягодицы, плечи, линия подбородка, скулы – все, все, что мне обычно нравится в женщинах, погребено под лавиной плоти. И еще я ненавижу их одежду – эти бесформенные мешковатые платья или, хуже того, жесткие слоноподобные джинсы. Как они вообще осмелились навязать нам вид своих телес?

Откуда взялись эти постыдные чувства? Я никогда не пытался выяснить это. Они лежат так глубоко, что мне и в голову не приходило считать их предвзятостью. Но если бы от меня потребовали отчета, возможно, я сослался бы на свою семью, на толстых властных женщин, окружавших меня в детстве, в число которых входила и моя мать. Полнота, характерная для моей семьи, была частью того, что я должен был преодолеть, когда я, самолюбивый и целеустремленный американец в первом поколении, решил навсегда отряхнуть со своих подошв пыль местечка в Российской империи.

Я могу высказать еще одно предположение. Меня всегда восхищало женское тело – возможно, больше, чем других мужчин. И не просто восхищало: я возвышал, идеализировал, превозносил его сверх всякой разумной меры. Возможно, толстые женщины раздражали меня тем, что оскверняли мою мечту, раздували и уродовали прекрасные черты, которые я так любил. Возможно, они разрушали мою сладкую иллюзию и обнаруживали ее основу – плоть, буйство плоти.

Я вырос в Вашингтоне с его расовой сегрегацией – единственный сын в единственной белой семье в негритянском квартале. На улицах черные нападали на меня за то, что я белый, в школе белые – за то, что я еврей. Но для меня оставались еще толстяки: жирные дети, жирдяи, мишени для насмешек, те, кого не хотели брать в спортивные команды, те, кто не мог пробежать круг по стадиону. Мне тоже нужно было кого-то ненавидеть. Может быть, там я этому и научился.

Конечно, я не одинок в своем предубеждении. Оно повсюду поддерживается культурой. У кого хоть раз нашлось для толстухи доброе слово? Но мое отвращение превосходит все культурные нормативы. В начале своей карьеры я работал в тюрьме строгого режима, где наименее тяжким преступлением, совершенным любым из моих пациентов, было простое одиночное убийство. И тем не менее мне было легче принять этих пациентов, понять их и найти способ поддержать.

Но когда я вижу, как толстая женщина ест, я спускаюсь на пару перекладин вниз на стремянке человеческого терпения. Я хочу отобрать у нее пищу. «Прекрати набивать себе брюхо! Господи, разве уже не достаточно?» Мне хочется заткнуть ей рот!

Бедняжка Бетти, слава богу, не подозревала обо всем этом, когда невозмутимо продолжила свой путь к моему креслу, медленно опустила свое тело, поправила складки одежды и села так, что ее ноги не совсем доставали до пола, в ожидании глядя на меня.

Так, а почему, подумал я, у нее ноги не достают до земли? Она ведь не такая уж маленькая. Она так возвышалась в кресле, как будто сидела у самой себя на коленках. Может так получиться, что ягодицы и бедра у нее такие толстые, что мешает достать до пола? Я постарался поскорее выкинуть эту загадку из головы – в конце концов, человек пришел ко мне за помощью. Через минуту я поймал себя на том, что думаю о карикатурной фигуре маленькой толстушки из фильма «Мэри Поппинс», которая поет Supercalifragilisticexpialidocious, потому что именно ее напоминала мне Бетти. Не без труда мне удалось выкинуть из головы и это. Так и пошло: весь час я пытался прогнать одну уничижительную мысль за другой, чтобы сосредоточить внимание на Бетти. Я вообразил себе, как эти мысли похищает Микки-Маус, ученик чародея из «Фантазии», а потом мне пришлось отогнать и этот образ, чтобы обратиться наконец к Бетти.

Как обычно, чтобы сориентироваться, я начал задавать биографические вопросы. Бетти сообщила мне, что ей двадцать семь лет, она не замужем, работает в отделе связей с общественностью крупной нью-йоркской розничной сети, которая три месяца назад перевела ее на восемнадцать месяцев в Калифорнию, чтобы помочь с открытием нового филиала.

Она была единственным ребенком в семье и выросла на маленьком бедном ранчо в Техасе, где ее мать жила одна с тех пор, как 15 лет назад умер отец Бетти. Бетти была хорошей ученицей, посещала университет, поступила на работу в универмаг в Техасе, и после двух лет работы ее перевели в центральный офис в Нью-Йорке. Она всегда страдала от излишнего веса, заметно полнеть начала с конца подросткового периода. За исключением двух или трех коротких периодов, когда она потеряла двадцать или двадцать пять кило благодаря строгой диете, после двадцати одного года ее вес колебался от 90 до 115 килограмм.

Я перешел к делу и задал свой стандартный первый вопрос:

– На что жалуетесь?

– На все, – ответила Бетти.

Ничто в ее жизни не ладилось. У нее вообще нет жизни, сказала она. Бетти работала шестьдесят часов в неделю, не имела ни друзей, ни личной жизни, ни занятий в Калифорнии. Ее жизнь как таковая, сказала она, осталась в Нью-Йорке, но просить сейчас о переводе означало погубить свою карьеру, которой и так угрожала опасность из-за непопулярности Бетти среди сотрудников. Первоначально Бетти вместе с восемью другими новичками прошла в компании обучение на трехмесячных курсах. Бетти была озабочена тем, что и ее достижения, и продвижение по службе были не столь успешными, как у однокашников. Она жила в меблированной квартире в пригороде и, по ее словам, не делала ничего, а только работала, ела и считала дни, оставшиеся до окончания восемнадцати месяцев.