Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

Самую суть всей этой серий статей дяди Филиппа можно было бы выразить в одной фразе: «Причиной массовых заразных болезней является частная собственность».

Определение это было не новое, но факты, которыми дядя Филипп подкреплял свое утверждение, были потрясающими и новыми даже для тех, кто давно уже боролся против крупповской горячки и шенборновской язвы.

Эти статьи имели для дальнейшей жизни Филиппа Севелла гораздо больше последствий, чем те, которые когда-то заинтересовали профессора Коха.

Когда поезд, на котором супруги Севелла ехали из Будапешта в Сойву, прибыл в Берегсас, вся наша семья собралась на вокзале.

Дядя Филипп был в великолепном настроении.

— Если через несколько недель ты услышишь, шурин, — сказал он со смехом, похлопывая отца по плечу, — что подожгли мой дом или по недоразумению меня пристрелили, не удивляйся.

Поезд стоял в Берегсасе всего пять минут. Все это время говорил только дядя Филипп. Никогда раньше я не видел его таким словоохотливым и оживленным.

Ожидая, что подожгут его дом или по недоразумению пристрелят его самого, он ошибся. Ничего подобного с ним не случилось.

Начальник Сойвинского уезда, управляющие графа и попы знали о напечатанных в Будапеште статьях доктора Севелла. Но отомстили они дяде Филиппу не так, как он этого ждал. С сойвинским еврейским доктором ничего не случилось, просто-напросто в Сойве его перестали считать врачом. Те больные, которые могли платить за услуги врача, к нему больше не обращались. Раз в неделю в Сойву приезжал на графских лошадях волоцкий доктор. Все заболевшие в его отсутствие ждали его приезда. Если же ждать было невозможно, то обращались к тете Фуфке или перебирались без всякой врачебной помощи на тот свет. Начальник уезда, управляющие, три священнослужителя и директор завода следили за проведением этого бойкота так строго, что бесплатные больные осмеливались посещать дом Севелла только по ночам.

Это положение причинило большие убытки и сойвинскому аптекарю Михаилу Куровскому. Благодаря его постоянным жалобам и усиливающимся громким протестам в Сойве появился наконец новый врач. Это был доктор Пал Недьеши, племянник кальвинистского священника.

Молодой врач, к великому удивлению дяди Филиппа, не избегал встреч с находившимся под бойкотом очень крупным специалистом Севелла. Наоборот, он навещал его почти ежедневно и в каждом серьезном случае просил совета у своего коллеги. А доктор Севелла не был скуп на советы. Весь собранный им за много лет опыт он передал в готовом виде своему преемнику.

Пал Недьеши был еще неопытным врачом, но неглупым и честным человеком. Как только он понял, какую скверную роль играет в Сойве, он тотчас же хотел уехать. Но дядя Филипп удержал его.

— Сойва нуждается в честном и знающем человеке, — сказал он. — Вы здесь нужны, коллега. Что касается меня, я уже укладываюсь. Вам будет легче, коллега Недьеши, чем мне. Вы венгр и кальвинист. Но и вам будет не особенно легко.

Лошадей тетя Эльза продала еще перед тем, как поехать с больным мужем в Будапешт. Для того чтобы иметь возможность послать свою дочь учиться, дядя Филипп давно уже заложил дом в одном из мункачских банков. Этот банк согласился сейчас купить дом.

Когда доктор Севелла получил извещение от одного из госпиталей города Будапешта, что там согласны взять его на службу в качестве ординатора, ему осталось только продать двух коров и часть мебели. Луэгера дядя Филипп подарил доктору Недьеши.

— Мне опять двадцать два года! — сказал дядя Филипп, получив документ о назначении на место ординатора.

Здесь кончается третий роман из жизни дяди Филиппа. В дальнейшем я расскажу о четвертом романе Филиппа Севелла. Заглавие этого четвертого романа будет таково: «Война одного военного врача против империалистической войны».

На берегу белокурой Тисы

Тиса, как нас учили в школе, самая венгерская река.

Вода Тисы — это мы изо дня в день слышали в сказках и песнях — лучшая вода в мире. В Тисе водится самая вкусная в мире рыба. На берегу Тисы рождаются самые храбрые в мире солдаты, растут самые красивые в мире девушки и звучат самые печальные в мире песни.

Тиса находится на расстоянии четырех часов езды от Берегсаса. Так определяли расстояние в Берегсасе, когда я был ребенком: час езды, два часа езды. Это означало два часа езды на крестьянской телеге. Такое измерение расстояния нельзя, конечно, называть очень точным. Потому что путь, который крестьянская телега проезжает в час, зависит от качества дороги, от силы лошадей, от их состояния и не в малой степени еще и от того, сколько встретится кабаков. В данном случае четырехчасовая езда означала двадцать с лишним километров.

Одним словом, Тиса была недалеко от нас; и все-таки, к стыду своему, должен признаться, что до двенадцатилетнего возраста я не видел Тисы, не пил воды из нее и не ел ухи с красным перцем, сваренной на ее берегу. Но наконец я получил возможность не только увидеть Тису, но даже и переплыть ее. Отец мой, собравшись ехать в деревню Намень, решил взять с собой и меня. А Намень находится на берегу Тисы.

У отца в Намени были важные политические дела. Дела эти были неприятные. Трудно поверить, но это было так: наменьцы захотели сажать табак.

Как всем известно, на территории Венгерского королевства разведение и обработка табака, а также и торговля табаком является государственной монополией. Табаководство очень выгодное занятие. Поэтому разрешение на посадку табака получают почти исключительно те крестьяне, которые во время выборов голосуют за правительственных кандидатов. В тех округах, которые посылают в парламент депутатов-независимцев, почва для культуры табака непригодна.

Наменьцы были сторонниками Ураи. На их шелковом знамени гордо красовалась надпись:

НАМЕНЬ НЕ ОТСТУПАЕТ ОТ 48 ГОДА![16]

От 1848-го наменьцы не отступали, и все же им взбрело на ум заняться разведением табака. А население деревень на берегу Тисы обладало такой особенностью, что если оно вбивало себе что-либо в голову, то даже топором этого оттуда не выбьешь. Наменьцы написали письмо Имре Ураи за сто двенадцатью подписями. В письме они просили своего депутата добиться для них у правительства разрешения на посадку табака.

Исполнить их желание Ураи не мог. Депутат-независимец не мог обращаться с просьбой к тем, кого он всегда называл лакеями Вены, бесхребетными блюдолизами. Что сказали бы избиратели из Тарпы! Но отказать наменьцам в их просьбе Ураи тоже не мог: в этом случае могло произойти, что Намень, не изменяя 1848 году, стала бы голосовать за другого кандидата.

Поэтому наменьцев надо было убедить, что их желание недостойно венгров-независимцев, и, если возможно, доказать им, что разведение табака не так уж выгодно, как они думают. Уездная организация партии независимцев поручила эту щекотливую задачу моему отцу.

Так я попал на берег Тисы.

С тех пор как семья доктора Севелла переехала в Будапешт, Микола со своей матерью, няней Марусей, жили у нас. Я хотел взять с собой к Тисе и Миколу.

Отец пришел в ужас от моей просьбы.

— Ты с ума сошел, Геза? Ехать в Намень с русинским мальчиком!.. Если я стану упрекать наменьцев, что они хотят разводить табак, они ответят мне, что я русский агент.

Свою бричку и лошадей отец продал еще на весенней ярмарке. Теперь нам пришлось ехать на бричке дяди Марковича. Это было не совсем правильно, потому что Маркович был сторонником правительства, а мы ехали по делу независимцев. Когда в пути я поведал отцу свои сомнения на этот счет, старый независимец махнул рукой.

— Если человек хочет жить, — сказал он, — он не должен всегда обо всем думать. Такова жизнь!

В доме наменьского старосты Миклоша Варади отец в течение двух часов вел переговоры с самыми авторитетными хозяевами Намени. Эти два часа я провел под большим шелковичным деревом, сидя с дочерью старосты Илоной Варади на пустой телеге. Мы не играли, только разговаривали. Я говорил мало, но изо рта моей ровесницы Илоны слова неслись потоком.

На Илоне была красная юбка, белая вышитая рубашка и красная жилетка с золотой вышивкой. Носки и туфли у нее тоже были красные. Ее платье, белокурые волосы с васильковым венком на них и ее дыханье распространяли аромат свежего сена. Она говорила, а я молчал, и все же ее серые глаза так уставились на меня, как будто я излагал ей самые умные вещи в мире. Она вынула из кармана юбки незрелые абрикосы и угостила меня. Абрикосы оказались твердыми и безвкусными, косточки внутри были совсем еще белые, и их можно было раскусить.

Илона рассказывала о Тисе, о тисайских русалках, которые своим прекрасным пением и золотыми волосами одурманивают рыбаков. Потом она поведала о старике Бочко о мерзком старом Бочко, с рыбьими глазами, который живет на дне Тисы и только по ночам выходит оттуда на лунный свет для того, чтобы своими ужасными руками, на которых, как у рыб, плавники, перепутать сети рыбаков и продырявить их лодки. Плоты он сажает на мель, а кровожадных щук приводит на те места, где на солнце весело плещутся мелкие караси.