Дети города-героя - Ю. Бродицкая

прячет. Наоборот: глаза выпучила и смотрит. Ручная совсем.

Отошел я немножко — за мной ползет. Тук-тук-тук… Ясно: есть, пить хочет.

Взял я ее на руки, запер двери — и на улицу. В траву посадил. Покрутила она головой, сориентировалась на местности, выбрала какую-то травинку и медленно так жевать принялась.

Назад я ее, конечно, не понес, домой взял. Вообще-то из квартир никаких вещей выносить было нельзя, но это ведь не вещь! Это же черепаха! Живая!

— Как же это она всю зиму-то? — удивился Вовка.

— Зимой черепахи впадают в спячку, — объяснила мама. — Пищи им не требуется. Я читала где-то, что они до двухсот дней могут не есть.

— А я читал, — говорит Вовка, — что суп из черепах самый вкусный деликатес!

— Ну ты, — насторожился я, — полегче на поворотах.

— Чего полегче-то? — удивился Вовка. — Теперь ее уже никто не съест. В январе съели бы за милую душу, а теперь — пусть живет.

В опись я ее все-таки записал. Самой последней:

«3769. Черепаха. Живая».

Но оставлять ее снова одну было нельзя. Сначала она у нас жила. Потом Лика ее себе выпросила. А потом уже, когда я служил в армии, мне на полевую почту письмо пришло:

«Спасибо тебе, браток, за Пуговицу! Выписался я из госпиталя, прихожу домой — пусто, хоть беги! А куда без ноги побежишь? На другой день добрел до дворника. Стал соседей разыскивать, с кем бы хоть слово сказать. А тут пришла какая-то девушка и принесла мне черепаху, всю ее историю рассказала и твой адрес дала. Вот спасибо тебе! Веселее как-то стало! Не один я теперь. А там, глядишь, и мои вернутся. Будешь на побывке — заглядывай. Ко мне и к Пуговице».

До побывки мне было еще далеко.

А насчет Пуговицы, то вроде бы она и сейчас жива-здорова. Я-то в другой район переселился, а она там, на Васильевском острове. Черепахи они ведь такие — по триста лет живут!

Омск — Томск — Чита — Челябинск

Знаете, что такое работа? Нет, не знаете. Я тоже думал, что знаю, а на самом деле не представлял даже. В первый раз я понял это во дворе сгоревшей больницы.

Раньше все как-то не так было. Тоже ведь что-то делали: щель во дворе копали, окна полосками заклеивали, песок на чердак таскали — а вроде и не работали. Вроде играли. То ли в саперов, то ли в пожарников. Интересно было. И взрослые будто с нами в ту же игру играют. Все вместе. Даже не замечали, где игра, а где не игра уже.

Конечно, работа тоже может быть интересной. Должна быть интересной. А если нет?..

От игры работа тем и отличается, что ее не бросишь, не скажешь: «Давайте мой мячик, я домой пошел».

В работе есть слово «надо». Нравится не нравится, а раз надо — значит надо.

Больница эта стояла на Большом проспекте, недалеко от нас, сразу за булочной. Старый такой деревянный дом.

Если бы в него попала фугаска — весь бы он разлетелся по бревнышкам. Но старый дом атаковали зажигалки, и он сразу вспыхнул, как огромный костер. Тушить его было некогда: еле-еле успели вытащить больных.

Когда больница почти уже догорела, хлынул дождь, потушил пламя. Только что от дома осталось!.. Одни лишь бревна первого этажа. Черные, обугленные.

Никто тогда на них не обратил внимания.

А в январе вспомнили: лежат под снегом черные балки бывшей больницы. Прямо под ногами дрова лежат!

Откопали их старшие девчонки из бытового отряда. Как-то умудрились выковырять из-под снега. А пилить некому. Девчонок-то в отряде не так уж много. У каждой других еще дел хватает: искать по квартирам ослабевших, носить им воду, выкупать продукты по карточкам, топить печки…

А бревна хоть и обгоревшие сверху, но все равно крепкие, огромные.

Помощники девчонкам требовались.

Вовку они нашли в очереди за хлебом. Тот уже и меня притащил. Ох и не хотелось же мне идти!.. За водой мы ходили через день. Этот день был у меня выходным. Я лежал в кровати под ватным одеялом и читал какую-то книжку. И вдруг надо было вылезать, кутаться во все шерстяное и ватное, тащиться на мороз… Но Вовка сидел и ждал. И когда я начинал скулить, он говорил одно и то же:

— Надо.

— Люся, гляди-ка, и вправду пришли, — увидела нас какая-то длинная нескладная тетка в телогрейке и солдатских ватных штанах.

Их было трое. Двое пилили, а длинная ковырялась возле другого бревна, от боковой стенки. Такого же обгорелого и огромного.

— Я же говорила, — бросила пилу та, которую назвали Люсей.

Все трое подошли к нам и стали разглядывать, вздыхать…

— Пилить-то вы хоть умеете? — спросила Люсина напарница.

— Чего тут уметь? — буркнул Вовка. — Таскай ее туда-сюда, и всего дела.

Таскать оказалось непросто. Бревно было здоровенное, насквозь промерзшее. Все время оно старалось зажать нашу пилу, и тогда приходилось упираться в него ногой и тянуть что есть силы.

— Слушай, ты! — кричал Вовка. — Сам тяни! Что я, тебя еще вместе с пилой таскать должен?

Мне же казалось, что это я его таскаю, что это Вовка только за ручку держится.

Сначала было трудно. Потом стало жарко. Потом захотелось бросить все и уйти. Нанялся я, что ли, пилить эту дудоргу?!

Я сел. Вовка тоже сел.

Посидели.

Я встал и снова взялся за ручку. Вовка тоже встал.

Дальше потянули.

— Это для госпиталя? — спросил я.

— Теперь в каждой квартире госпиталь, — выдохнул Вовка. — Тяни давай.

Значит, для населения. Для госпиталя было как-то приятнее. Все-таки для наших солдат, помощь фронту…

Пила не звенела, не пела, как в стихах пишут, — шипела она, пила эта. Скрипела зубами и изредка отплевывала в сторону опилки. Конечно, какие из нас пильщики? Вот пила и злилась на наши неумелые руки. И казалось, что надрез в этом чертовом бревне не продвигается ни на миллиметр.

— Домой сбежать хочешь? — ехидно спрашивал Вовка.

— Хочу, — огрызался я. — Сам пили. Сам обещал — сам и пили.

— Я и за тебя обещал, — пыхтел Вовка. — Думал, ты и вправду работать умеешь.

Я злился, хотел доказать, что и вправду умею, но пила была против, и доказывать быстро надоедало.

Ручку я все-таки не бросал, и в следующий раз отдыхать первым сел Вовка.

— Что, работнички, притомились? — подошла к нам Люся. Она взяла Вовкину ручку и крикнула мне: — Ну-ка, давай паровозиком!

— Как? — не понял я.

— По шпалам. Омск — Томск