Булгаков и Лаппа - Людмила Григорьевна Бояджиева

Понял ли ее последнюю решимость? Позже, в рассказе «Морфий», якобы о медсестре Лине напишет: «Она была желта, бледна, глаза потухли. Доконал я ее. Доконал. Да, на моей совести большой грех».

А жене, грызя ногти, сверкая исподлобья опасливым взглядом, Булгаков скажет: «За тебя меня Бог покарает! Эх, Таська!»

14

Отставку по болезни все же Булгакову дали. В феврале супруги уехали в Киев.

Ехали хорошим поездом, в мягком вагоне, где проводник в дорожном мундире подавал чай. Проводник уже знал, что этот поезд, вероятно, последний «из бывших» и что основным пассажирским железнодорожным транспортом окончательно станут теплушки. Что поезда теперь ходят кое-как и зачастую подвергаются налетам банд. С пассажирами своими — супружеской парой — обсуждать положение дел не стал. Знают они и так все, вон какие измученные.

Да, они знали. И этот поезд вместо загаженного, промерзлого, набитого людьми дощатого вагона показался им случайным подарком. Это был знак, что все возвращается в прежнее русло — впереди Киев и близится конец черной полосе.

— Я знаю, тебе помогут, Мишенька, у тебя много друзей среди врачей, ты крепкий, и я буду рядом. Теперь все позади. Несмотря ни на что, ты оказался отличным доктором.

— Ах, что и сказать, не знаю… Что на это ответить доктору Булгакову? Лечил иногда через силу, в полузабытьи, но честно, как мог.

— Знаю, как тяжело тебе давался порой даже малейший шаг. Ты сильный, я верила, что ты сильный.

— Как же мне повезло с тобой, Таська! Безмерно! Этого даже не опишешь. — Михаил находился в приподнятом состоянии. Действовал недавний укол с пониженной дозой, приближение спасительного Киева. Вера в избавление от зависимости проснулась с новой силой.

Жить, как же все-таки хотелось жить! В теплом купе с вишневыми плюшевыми диванами, с окном, задернутым шелковой шторой было уютно и покойно. Ну прямо театральная ложа! И никаких неправильных родов! Вот она, настоящая жизнь, а все остальное — кошмарный сон.

— Тась, ты думаешь, я так просто листки исписывал? Нет, у меня есть виды на будущее. Конкретный план. — Он достал из портфеля стопку листов. — Это доклад о моих наблюдениях за распространением сифилиса в глубинке России. Ведь темнота же страшная! Крестьяне не верят, что сыпь — признак заразной и смертельной болезни. Если вовремя не лечить, заражают других и погибают сами. Дети рождаются с болезнью в крови! А лечиться не хотят и в заражение не верят. Так и ходили ко мне целыми семьями, да еще посмеивались: чего доктор зазря стращает? А потом проваленные носы, поражение всего организма, паралич мозга, конец. И это превращается в эпидемию, Тася.

— А здесь, — Тася взяла листы, — здесь твои наблюдения?

— Здесь мой доклад на медицинском обществе Я ведь хочу открыть в Kиеве свой собственный кабинет.

— Отличное решение! — Тася счастливо улыбалась и качала головой — впервые за долгое время Миша делился с ней своими мыслями! Впервые был вдохновлен планами, и какими интересными — собственный кабинет!

Для встречи в Киеве она прифорсилась — надела лучшее платье с кружевным воротничком и пряди надо лбом закрутила на лоскутные, папильотки. Мужа перед прибытием причесала и ободряюще поцеловала в щеку:

— Я так люблю тебя. Мишенька. Только держись и все будет хорошо.

Поезд прибыл по расписанию, но на вокзале никто их не встретил. Густо сыпал мягкий, пушистый снег, сквозь который заманчиво и пестро светились огни, города.

Часть третья

На Андреевском спуске

1

На Андреевском спуске не получили телеграмму, сообщавшую о приезде Михаила и Таси. Прибывших никто не встретил. Лихо понес извозчик по заснеженным улицам. Дома и сады в белых пуховиках, вычищенные дворниками мостовые, на центральных улицах огни витрин, швейцары у зеркальных дверей, нарядная толпа — дамы в мехах, офицеры, солидные господа буржуйского вида, деловито выходящие из авто… Гремящая из ресторанных глубин музыка. Словно и впрямь ничего не случилось.

Окна дома № 13 на Андреевском спуске светились знакомым мандариновым светом, и выпархивало в снежную канитель веселое бренчание пианино.

— Не может быть… — Прислонясь к металлической колонне, поддерживающей балкон, Михаил поднял лицо, впитывая этот незабвенный свет, эти звуки, означавшие жизнь. — И у Листовничего в кабинете лампа горит, — кивнул он на полуподвальное окно с задернутой шторой, светящейся изнутри зеленым светом. — Неужто все приснилось?

Время с декабря 1918 года по август 1919 года Михаил и Тася проведут здесь, в семье Булгаковых, переживая обрушившуюся на город череду переворотов. За Киев дрались немцы, поляки, «желто-блакитная» армия петлюровских националистов, большевики и созданная, наконец, армия Деникина. Снова и снова перехватывали власть над городом враждующие стороны, и всякий раз за вторжением следовали жертвы, чистки, погромы, страшная неизвестность и полное непонимание происходящего.

«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй» — так начинается знаменитый роман «Белая гвардия», охвативший события этого времени. Действие происходит здесь, в Киеве, в доме на Андреевском спуске (переименованном в романе в Алексеевский). Роман не документальная хроника: гуще, ярче прописаны происходящие в городе события, близок, но далеко не идентичен реальному состав действующих лиц. Двадцативосьмилетний Алексей Турбин — «доктор, переживший испытания и тяготы, бритый, светловолосый, постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года», — конечно же, Михаил Булгаков. А в его друзьях и домашних легко узнаются почти не измененные портреты близких людей.

Варвара Афанасьевна — третья сестра Михаила — энергичная, привлекательная блондинка, ставшая прообразом «Елены рыжей», вышла замуж весной 1917 года за кадрового офицера, капитана Леонида Сергеевича Карума. С осени супруги жили в Петрограде, затем переехали в Москву. В мае 1918 года вернулись в Киев. Карум, менявший свои убеждения вместе со сменой власти, стал в романе Тальбертом. Он имел все основания получить в описании Булгакова черты неприятного человека и махрового подлеца.

Летом того же года вышла замуж и Надя — третья в семье, самая близкая Михаилу сестра. Ее муж — Андрей Михайлович Земский, выпускник филологического факультета Московского университета, был мобилизован в Киевское военное училище. Окончив его, уехал по назначению в гарнизон тяжелой артиллерии, расположенный в Царском Селе. Там и застал супругов Земских октябрьский переворот. В Киеве во время событий, происходящих в романе «Белая гвардия», Нади и Андрея не было.

Кроме Вари и ее мужа на Андреевском спуске жили трое младших детей — окончивший весной 1917 года гимназию Николай, семнадцатилетний Ваня и пятнадцатилетняя Лёля, еще учившаяся в гимназии. В гостеприимном доме остановился некий дальний родственник —