Батальон «Вотан» - Лео Кесслер

Шульце посмотрел на фон Доденбурга, его лицо исказилось от ужаса.

— Газ! — завопил он. — Это газ, господин офицер!

Фон Доденбург почувствовал, что у него по спине пробежали холодные мурашки.

— Газ! — повторил он. — Они не посмеют! — Но слабый запах горького миндаля подсказал ему, что он зря на это надеется. Свой противогаз он оставил на вершине форта еще до того, как начал спускаться к первой башне. Но у большинства остальных на поясах висели рифленые металлические контейнеры с противогазами.

— Надеть противогазы, — приказал он, понимая, что они выживут, а он вот-вот начнет медленно задыхаться.

— У меня его нет! — в панике закричал кто-то.

— И у меня нет.

— A y меня в подсумке бутылка коньяка!

Со всех сторон испуганные голоса подтверждали, что солдаты сделали то же самое, что и их предшественники во время польской кампании — бросили тяжелые противогазы как ненужное бремя и заполнили подсумок лишней едой, личным имуществом или выпивкой.

— Ладно, ладно. — Фон Доденбург поднял здоровую руку, чтобы остановить панику. Он знал, что, если он не сможет успокоить их, они совершенно сломаются; тогда ничто не сможет предотвратить их капитуляцию. Он помнил, что сделал батальон его отца, когда союзники применили против него химическое оружие в 1918 году, а никаких средств защиты не было. — Прекратить панику. Есть выход. Пусть каждый возьмет по тряпке и сделает маску, закрывающую рот. Поторопитесь!

Он оторвал полосу от своей рубашки. Затем он расстегнул ширинку брюк и сел поверх тряпки, широко расставив ноги.

— Теперь помочитесь на нее! — Затем фон Доденбург взял намокшую тряпку и без колебания обвязал ее вокруг рта.

Они быстро последовали его примеру. С панической поспешностью они отрывали куски одежды и расстегивали ширинки; вскоре все сидели и мочились на носовые платки или клочки рубашки, которые затем обматывали вокруг ртов.

Они сделали это как раз вовремя. Вскоре к их части коридора подкатилась еще одна химическая граната. Прежде чем она остановилась, Шварц аккуратно пнул ее, отсылая назад. Но за ней летели другие.

Несмотря на импровизированные маски, густые пары начали заползать в легкие. Все больше смертельных снарядов приземлялись посередине коридора, ноги будто плыли в густом белом тумане, легкие начали гореть. Фон Доденбург закашлялся. Ему казалось, что грудь проткнули раскаленным прутом. Глаза ломило, слезы слепили его. Куно рванул воротник. Он задыхался. Дым поднимался все выше. Кто-то закричал и, прежде, чем его смогли остановить, перебежал за угол к врагу.

Зря. Послышалась очередь. Бегущий в отчаянии взмахнул руками и остановился. В течение одного долгого мгновения он стоял, после чего начал медленно опускаться на пол, в густой туман.

Другой солдат упал на колени, маска косо висела у него на лице. По подбородку потекла тонкая кровавая полоска — там, где он прокусил губу в последней отчаянной попытке не вдыхать смертельные пары. Медленно, но неизбежно его колени начали опускаться к полу. Фон Доденбург пораженно, как будто загипнотизированный, наблюдал его кашель, скручивающий судорогами тело, и слезы, текущие по щекам. Наступала его очередь. Куно чувствовал, как подгибаются колени. Он чувствовал себя слабым, как ребенок. Оберштурмфюрер схватился за горло и попытался остановить газ, проникающий в легкие. Его поглощала красная тьма. Вокруг него все медленно опускались на пол. Как при замедленной съемке, автомат выскользнул из пальцев Шварца и загремел, ударившись об пол. Безумные глаза унтерштурмфюрера, сверкающие над маской, закатились. Колени начали подгибаться. Он медленно начал оседать в туман.

Внезапно голос, который они все так хорошо помнили, голос с прусским проносом, пробился через багровую мглу, в которую вот-вот был готов погрузиться фон Доденбург. Он доносился издалека, но его нельзя было спутать ни с каким другим. Это был голос Стервятника. Голос гауптштурмфюрера Гейера. Его невысокая фигурка с головой, обмотанной окровавленным бинтом, пробежала мимо умирающего фон Доденбурга. В противогазе с запотевшими стеклами Гейер выглядел как какое-то ирреальное чудовище. Бросив свой хлыст, Гейер схватил огнемет, верхушка которого торчала над серо-белым туманом удушающего газа. Затем он с яростью сорвал с себя то, что осталось от его порванного кителя, и швырнул это на пол. Умирающие бойцы второй роты вдруг ощутили волну прохладного, чистого воздуха, которая пошла откуда-то в тот момент, когда между ними в неудержимом порыве пробежали одетые в противогазы немецкие парашютисты и эсэсовцы. Стервятник поднял вверх огнемет и махнул рукой, делая знак атаковать.

В то время как солдаты, лежавшие на полу, судорожно глотали свежий воздух, Стервятник завернул за угол. За ним следовали все те, кто сумел уцелеть после артиллерийского обстрела форта Эбен-Эмаэль. Гейер нажал на спуск, и страшная огненная струя вылетела из жерла огнемета, следуя изгибам коридора. Затем он снова выстрелил. Из коридора доносились вопли бельгийцев, но Стервятник не был склонен проявлять милосердие. Он выстрелил опять. Оставшиеся в живых защитники форта выбежали из коридора, отчаянно цепляясь друг за друга, стараясь не попасть в пламя, в то время как позади них изломанными черными куклами лежали искаженные страшным жаром, сплавившиеся с оружием тела бельгийских стрелков. Они были похожи на тех самых «маленьких черных пигмеев», в которых, как и предсказывал во время показа действия огнемета унтер-офицер из Службы специального вооружения, превращаются люди, попавшие в его пламя.

Глава восьмая

Было четыре ноль-ноль. Через тридцать минут должен был начаться рассвет и наступить время, установленное гауптштурмфюрером Гейером для завершающей атаки на последние две орудийные башни форта. Теперь в коридоре, где находились эсэсовцы и валялись вперемежку тела их товарищей и обугленные трупы врагов, было тихо. Лишь порой здесь раздавался свист пуль, выпущенных бельгийским снайпером, и благодаря причудливым изгибам коридоров форта, рикошетировавшим сюда. Но эти пули не могли причинить вреда растянувшимся на полу бойцам «Вотана», которые прильнули к бетону, оправляясь от напряжения последних нескольких часов.

Шульце приложил к ране на плече фон Доденбурга новый тампон и увидел, как он вновь начал пропитываться кровью. Это был третий тампон, сделанный им из запасных трусов, которые он таскал в подсумке с противогазом и несколькими синими упаковками презервативов «Вулкан» («Гарантируем, что они выдержат самое сильное извержение», — написали на них изготовители). «Я таскаю все это с собой на всякий случай, господин офицер, — как-то объяснил он фон Доденбургу. — Если у тебя есть с собой чистое белье и хотя бы один parisien[43], ты всегда готов к любой боевой ситуации».

— Полагаю, теперь кровотечение должно прекратиться, господин офицер, — произнес он, обращаясь к оберштурмфюреру.

— Спасибо, Шульце. Думаю, ты прав.

К ним пробился Стервятник. Его лицо было все еще багровым от противогаза, а на переносице его чудовищного носа ярко выделялась черная полоса, что делало его еще более похожим на настоящего стервятника.

— Как дела, фон Доденбург? — спросил он. Больше всего его, очевидно, беспокоило то обстоятельство, что самый полезный офицер мог оказаться неспособным принять участие в последней стадии операции.

— В целом ничего, — проронил фон Доденбург. — Кровотечение начинает останавливаться.

— Отлично. — Стервятник жестом показал, что Шульце может быть свободен.

Шульце с гримасой боли поднялся на ноги и оставил офицеров вдвоем.

Промозглый сырой сквозняк коридора заставлял Стервятника непрерывно дрожать — на нем по-прежнему не было кителя, который он сорвал с себя во время предыдущей атаки. Неожиданно фон Доденбург отметил, насколько тонкие у него руки. Гейер был похож на недокормленного ребенка. Но, несмотря на рану на голове и хилое тело, он не выказывал никаких признаков усталости. Почти сразу Стервятник начал излагать свой план относительно заключительной стадии операции. Фон Доденбург с трудом слушал его, потому что его голова, казалось, была готова лопнуть в любой момент.

Мясник присел на корточки в самом темном углу коридора и несчастными глазами пристально посмотрел на этих двух офицеров. Вскоре они должны были решить его судьбу, если только ему удастся выбраться из этой передряги. Пару раз он сморгнул набежавшие на глаза слезы жалости к себе.

«Ну почему у меня такая несчастная судьба? — подумал он. — Обучил им целую роту, был ранен в бою, а теперь они хотят выкинуть меня на свалку или еще того хуже».

Он обнюхал сброшенный на пол мундир Стервятника в поисках его прекрасных дорогих сигар, а затем обыскал руками, надеясь наткнуться хотя бы на одну.