Дуга - Дмитрий Львович Быков

отряда, обращайтесь. Это было уж поперек всякой логики, и я подумал даже, что Борисов инопланетянин, которого интересует коллекция крайних проявлений, как возвышенных, так и отвратительных. Судя по всему, о его загадочном поведении подумал не только я, и, если бы все мы не были разбиты на такие отдельные группы, весь класс уже всерьез решал бы вопрос о Борисове, — но у каждой команды были свои интересы, и до серьезного разбирательства не доходило. Однако на следующий день к Борисову неожиданно подошел самый привлекательный человек в «Циркуле», никогда и ни с кем толком не общавшийся, но выдававший иногда предельно точные слова; если бы я у кого-то и спросил совета по жизненно важному вопросу, то у Федора Острецова. Острецов был сын режиссера, далеко не последнего, и в том, что он разбирался в людях, не было ничего неожиданного; разбираться-то он разбирался, но от общения старался воздерживаться. Он уже снялся в двух фильмах, причем не у отца, и сыграл прилично, без скидок на восьмой класс. С некоторыми людьми он был на ты, с другими на вы — переходы эти были так же непредсказуемы, как с цветных сцен на черно-белые в противных военных фильмах его отца. Противность была в том, что фильмы у него получались как бы продвинутые и с понтами, а между тем настолько подлые и лизательные, что коллеги при его появлении брезгливо замолкали. Короче, Острецов подошел к Борисову и без всяких экивоков сказал: я, кажется, понимаю, что вы делаете.

— Разумеется, — кивнул Борисов с видом полного уважения и даже благодарности. — Поэтому вы никогда не станете членом совета отряда.

— Я не очень и стремлюсь, — сказал Острецов без всякой обиды.

— Это совершенно неважно, кто и куда стремится, — ответил Борисов, глядя прямо в глаза длинному Острецову, для чего приходилось задирать голову. — Но членом совета отряда вы не будете.

И они пошли в разные стороны, явно довольные друг другом.

Думаю, примерно в этот момент продвинутые люди догадались, что произойдет в конце этого рассказа, но если им показалось, что в рассказе еще хоть раз появится Острецов, — увы, скажу я вам, вы совсем не продвинутые люди. 3.

В декабре Борисов начал свои так называемые каминные встречи — у себя дома или у двоюродного брата, устроившегося еще шикарней. Борисовских родителей никто никогда не видел, он собирал людей не за городом, как обычно в своих поселках делали мы, а в огромной московской квартире с камином. Обставлено все было по-старинному, как в детективных романах незапамятных времен. Все рассаживались у камина, мерцал красноватый свет, источник которого оставался неясен, — свечей не было. Борисов однажды сказал, что это пошлость. Собирались дважды в неделю и обсуждали таинственные слухи, которых в это время стало особенно много: в центре Москвы завелся людоед, похищавший подростков, в канализации снова видели гигантских крыс, а вернувшиеся с фронта ловили школьников и такое с ними делали, что этого не писали даже в агентстве Mash. Иногда Борисов обзванивал всех срочно и собирал якобы по экстренному поводу, но повод оказывался пшиком — например, он с серьезным видом сообщал о пропаже своего приятеля из бывшей школы, откуда его перевели к нам по неизвестным и тоже таинственным причинам. Борисов вел свои заседания, сипя незажженной трубкой, и трубка эта придавала всему особенно приятный колорит: если бы он курил, сказала мне Маша Светлова, это тоже была бы пошлость. По стенам комнаты висели картины странного содержания. Так высказался Шаинян, человек темпераментный, от которого я тщетно пытался добиться подробностей. Отец Шаиняна был банкир и коллекционировал живопись, но во всей отцовской коллекции сроду не было ничего подобного.

— Ну например! — приставал я. Мне почему-то казалось, что именно по содержанию этих картин многое можно было сказать о Борисове и его прежней жизни и, может быть, даже о предках, — но Шаинян только и смог описать картину, на которой в ряд стояли трое арлекинов в клетчатых костюмах, но без голов. Еще на одной картине было звездное небо, просто звездное небо, одни светящиеся точки покрупней, другие помельче. Еще висел портрет человека с длинным лицом, выражавшим крайнее неодобрение. Фотографий на стенах не было, прислуга не появлялась, родителей не обнаруживалось. У двоюродного брата собирались всего дважды, на зимних каникулах, когда Борисов по каким-то причинам не мог собрать людей дома. У двоюродного брата была дочь, которую Шаинян охарактеризовал как самую красивую девушку, когда-либо им встреченную.

— Ну хоть на кого похожа? — расспрашивал я.

— Этого я не могу объяснить, — говорил Шаинян со значением, и акцент его от нервов усиливался.

На собраниях Борисов иногда раздавал задания. С советом отряда он вел себя как истинный председатель, то есть до объяснений не снисходил. Он вручал карточку с телефоном, типа такой же, которую выдавал при посвящении, и там тоже стояли только имя и номер. По номеру надо было позвонить, представиться именем, которое Борисов тоже называл, оставаясь наедине с очередным порученцем, и задать условный вопрос. Вопрос был, как правило, идиотский, то есть внешне в нем не было ничего особенного, но стоило ли звонить, чтобы спросить «Который час?» и в четверть восьмого получить ответ «Половина шестого»? Отзыва Борисов никогда не говорил, он предупреждал только: тебе ответят. А правильно ли ответят? Это абсолютно неважно, отвечал он в своей манере. После этого надо было прибыть по адресу — или встретиться в магазине, почему-то чаще всего в чайной лавке на Никитской, — выпить там чаю, непременно ни говоря ни слова (это было фундаментальное условие), а потом получить пакет. Иногда Борисову передавали не пакет, а книгу. Название книги никак не было связано с тайной совета отряда: иногда это были «Любимые стихи о городе на Неве», а иногда шахматные задачи Тригорина. Понятное дело, что книги служили не для изучения шахматных задач, а либо для шифровок, либо для передачи вложенных в них фотографий; чрезвычайно любопытный Прошкин внимательно пролистал переданную ему книгу «Фольклор австралийских аборигенов» и действительно обнаружил в ней фотографию середины прошлого века, с зубчиками, на которой была изображена девочка лет двенадцати с ликующим, сияющим лицом, — но это ликование было такого свойства, что отчего-то немедленно становилась ясна дальнейшая судьба этой девочки, очень безрадостная. Может быть, она была болезненно худа, и это изобличало скрытый недуг и скорую гибель, а может быть, просто в этой щербатой улыбке была такая беззащитность, с которой в наших местах долго не проживешь; но снимок этот произвел на Прошкина очень грустное впечатление. На обороте была надпись косым школьным почерком: «На память обо всем чего лучше бы не было», с пропущенной запятой. В этом пропуске была почему-то особая печаль. Конечно, он ни о чем не спросил Борисова, но Борисов, принимая книгу, смотрел на него испытующе, наверняка о чем-то догадавшись.

Меня вся эта таинственность угнетала главным образом потому, что я никак не мог получить приглашение в совет отряда, в котором было уже пятнадцать человек со всей школы, — но в феврале прием новых членов прекратился, потому что Борисов на одном собрании сказал, что хватит. В школе Борисов стал фигурой исключительной важности, на моей памяти ни у кого не было подобного авторитета, хотя он не изменился, по-прежнему учился средне и некоторый интерес проявлял только к математике. У нас не было общественных поручений, и вообще нас старались не напрягать; до коллективных выездов в Питер или Казань Борисов не снисходил. Его звали Игорь, но это имя шло к нему не больше всякого другого, и по имени к нему никто