Имперский престол - Денис Старый

— Я здесь, значит… — король замялся.

Я понял причину очередной заминки короля. Он попался в ловушку. Признавать меня правителем это, конечно, вынужденная мера. А признавать титул императора? Подобного Сигизмунду не простят. Польша еще лелеет мечту на имперскость, так что никаких империй, кроме цесарцев, признавать не может, тем более Российскую.

— Я не стребую признания России империей, время к этому еще придет. Но я требую заканчивать уже воевать между собой и начать не вмешиваться с дела друг друга. Неужели у нас нет общих врагов, чтобы продолжать лить христианскую кровь? — говорил я под удивленные взоры собеседника.

Шокировать, говорить то, чего, казалось, от тебя не ждут — один из способов завладеть инициативой в разговоре. А тот, по чьим правилам выстраивается конфигурация переговоров, и диктует условия. Хотя наша встреча — это не более, чем сотрясание воздуха. Все уже согласовано, остается только поставить свою подпись.

— Общий враг? — задумчиво спросил Сигизмунд, а после его тон стал еще более недоверчивым.- Христианскую кровь? Ты — схизматик! Или вспомнил, что крестился в истинной католической церкви?

Мой переводчик вздрогнул. Это был, как я рассчитывал, верный мне человек, мало того, что лично обязанный, так и вся его семья в цепких руках Захария Ляпунова. Нужно было проделать определенную работу для того, чтобы определиться с кандидатурой толмача, который не станет трепаться о то, что именно было сказано на переговорах двух монархов. Знал бы хорошо польский, точно решил бы говорить один на один. Ну или шведский язык, может латынь.

— Я христианин истинной Православной церкви. Пусть у нас много различий, но все мы от Христа. Так что да, ты, наверняка, догадался — против турки хочу союз, — сказал я, а Сигизмунд вымучено улыбнулся.

— Какой я тебе союзник против турки? Южные украины разорены, крепости сожжены, пограблены. Казаков ты под свою руку решил брать. За то воевал, чтобы ослабить своего союзника? — король говорил все более вымученно, тяготясь нашим разговором.

— Мы очертим границы и дальше я никуда лезть не собираюсь. Есть молдоване, отчего тебе с ними не поладить? Чем не замена украиных земель? Тем паче, что я отказываюсь от земель севернее и западнее Винницы. У тебя остается все Подолье, почти вся Волынь, Галичь, Каменец-Подольский, — говорил я и складывалось впечатление, что я уговариваю ребенка отдать одну игрушку, упирая на то, что у него еще остается много других.

— Каменец-Подольский? Вы бы и не взяли эту твердыню! — горделиво сказал Сигизмунд.

— С той всего тысячей триста защитников, с двенадцатью рабочими устарелыми орудиями? Ты бы подготовил крепости к войне, так и сложнее было бы мне побеждать! — ухмыльнулся я, преуменьшая обороноспособность Каменец-Подольска.

Король удивился моей осведомленностью, но постарался не показать вида. На самом же деле, он прав и даже с чуть больше, чем полутора тысячами защитниками, крепость Каменец-Подольска казалась неприступной. Мало того, что она стоит практически на горе, так еще и стены, башни, сложные подходы. Тут либо укладывать штабелями трупы воинов, изматывая обороняющихся нескончаемыми штурмами, либо долго и упорно осаждать и давать возможность противнику время прийти в себя и начать контратаковать. В любом случае, в концепции быстрой войны, а, скорее «принуждении к миру», брать такие крепости — не вариант. Я еще удивлен тому, что получилось взять Вильно.

Но была еще одна причина, почему я запретил идти своим войскам дальше, на Луцк, Львов, Каменец-Подольский. Прежде всего, на последний. Дело в том, что мне нужна активность поляков на южном направлении даже после того, как они лишались части своих украин. Получив по зубам от России, Речь Посполитая не сможет останавливаться в своей вялотекущей, но все же, экспансии. И тут нужно давать соседу окно возможностей.

Еще раньше поляки неплохо стали общаться с молдованами и валахами, которых Османская империя считает своими. Из того куцего послезнания, которое мне доступно, я помнил, что скоро должна была бы начаться польско-турецкая война. Причем масштаб этого противостояния был очень и весьма внушительным. Польша могла бы и рухнуть под нажимом Османской империи. И эта Речь Посполитая может-таки и проиграть туркам. Тогда, в той истории, конфликт начался как раз из-за того, что поляки стали якшаться с молдованами, ну а туркам это не понравилось.

В этом варианте истории Речь Посполитая имеет шансы еще раньше нарваться на войну с османами. Молдавское направление, да еще с нашими заверениями в помощи, обязательно сыграет.

И тут прекрасно все: Речь Посполитая еще больше ослабнет и через десять лет не попрет вновь на Россию, ослабнут и османы, потому как я не дам им сильно «гулять» по землям западного соседа, если только совершить «легкую, но чувствительную, прогулку». А там и посмотреть, настолько ли османы сильны, как их рисуют. Хорошо так проверять боеспособность грозного соседа, если только на чужой территории.

— Россия гарантирует помощь Речи Посполитой, если кто пойдет на меня войной? — спросил король, вероятно что-то себе надумав.

— Мне и со шведами нужен мир. Торговля. Если Речь Посполитая позволит создать торговый путь через свои земли к цесарцам, то можно все рассматривать, — уклончиво отвечал я.

Я еще до конца не понимал, за какие это земли Польша и Швеция могут воевать, если все Подвинье я забираю и тем самым разъединяю границы. Не будет общей польско-шведской государственной межи. Ну и в целом, я еще до конца не решил, на чьей стороне мне будет выгодно выступать в будущем масштабном европейском конфликте. Ясно, что дружба с Англией вынуждает примкнуть к протестантскому блоку, но нельзя же допустить быстрой победы реформистов. Мне оно нужно, чтобы Европа, кроме, может только южной, стала протестантской? Пусть себе воевали бы и дальше друг с другом, а мы пробовали из этого пожара печеную картошку вытаскивать в виде людей и ресурсов.

— Я подпишу Вечный мир. Радзивилл, Любомирский, Жолкевский его уже подписали. Так что нужно будет строить новые отношения. Что касается казаков, то они должны иметь возможность выйти из соглашения с Россией в любой момент, — Сигизмунд говорил таким тоном, как будто делал большое одолжение.

А ведь это я