Последние саксонцы - Юзеф Игнаций Крашевский

– Хоть невовремя, но я хотел ещё сегодня поговорить с пани благодетельницей по её собственному делу.

– Я очень благодарна вам, пане ротмистр, но что же там такое? – сказала Коишевская.

– Если у вас, пани стражникова, на сердце лежит счастливая развязка процесса, – сказал Толочко, – я принёс дружеский совет. Пани гетманова скучает, не имея общества дома, а очень любит панну Аньелу. Она хочет вас просить, чтобы разрешили дочке бывать у неё, покуда вы в Вильне. Девушка развлечётся, а гетманова благодарным сердцем поспособствует через мужа, чтобы процесс был выигран. Могу это гарантировать.

Так пойманная стражникова сначала отвечала невыразительным бормотанием, тревожно оглядываясь, наполовину обеспокоенная, наполовину обрадованная. Однако было видно, что даже надежда выиграть процесс не могла отнять у неё заботу о дочери, для которой общество гетмановой считала слишком грубым.

Но как ту было перед домочадцем Сапегов это объяснить?

– Правда, – произнесла она, – я благодарна пану ротмистру за совет, хотя… предпочла бы купить покровительство гетановой не такой жертвой. Видишь ли, пан, Аньелка молода… под оком матери всегда безопасней.

– Но пани гетманова, – воскликнул Толочко, – ни на минуту не спустит с неё глаз, потому что берёт её в своё общество. Дом сенаторский, княжеский.

– Большая честь для моего ребёнка, – ответила стражникова, – но, пане ротмистр, привыкать к панской жизни, кто не пан, – не очень здорово.

– Панна Аньела за короткое время не привыкнет, а только узнает, а знать и видеть нужно всё, – прибавил Толочко. – Впрочем… я пришёл с советом, а не с уговором. Я знаю только, что гетманова будет подкуплена этим и может быть вам полезна.

Стражникова машинально поправила шапку.

– Если гетманова требует Аньелку, разумеется, я не отказываю.

Последним словом она чуть не задохнулась, и про себя докончила:

– Старый лис… всё это его дело!

* * *

День был холодный, весенний, погода непостоянная, как у нас обычно бывает в апреле, но всех тех, кто в этот день работал у бока князя-воеводы, при канцлере и епископе Массальском, донимала жара, так бегали и беспокоились, как бы чем не провиниться.

Уже с утра двести голов воеводинской пехоты без пушек подтянулись к Трибуналу и втихаря расставили свою стражу. А оттого что им велели вести себя скромно и тихо, значит, без криков и нарочитости, они без сопротивления заняли позицию.

Князь, имеющий городскую юрисдикцию как воевода, ввёл своих людех в замок, не найдя из противной стороны никого, потому что ни Флеминг, ни канцлер свою милицию, наверное, рассеянную, подвергать опасности не хотели.

Тем временем епископ Красинский, который своё посредничество горячо принимал к сердцу и не хотел отказаться от надежды, что ещё может что-нибудь получиться, как накануне, так и в этот день, с утра бегал, заклинал, просил о мире.

Князь канцлер Чарторыйский, который всем заправлял, уже заранее имея приготовленный план, в который входило, чтобы на битву не вызывать, а оговаривать князя, надоедать ему письмами и, раздражая его самолюбие, доводить до ярости, не давал ничем склонить себя к малейшей уступке.

Поддержка России, которую он считал для себя обеспеченной, давала ему большую силу. С гордостью, хотя вежливо, он принимал ксендза Красинского, о короле Августе выражался с каким-то насмешливым почтением, но ни короля, ни князя-воеводы уже почти знать не хотел, глядел куда-то в другую сторону. Сколько бы раз епископ, повторяя королевское требование, не обещал благодарность, князь-канцлер улыбался.

– Мы не требуем никаких милостей, только справедливость. Его величество король, extra благородного характера, большой доброты, не имеет ни малейшей силы. Он одурачен. Брюль делает что хочет. Мира с ним быть не может. Государственные дела не исправятся. Мы ослабляем ремни, обливаем головы, беспорядок и анархия распространяются, как зараза. Нужно этому положить конец.

Красинский тщетно защищал короля и Брюля, умолял, чтобы, не раздваиваясь, пыться слизиться и т. п.

Повторенные аргументы, просьбы, обещания разбивались о нерушимое решение канцлера.

Чарторыйские ни особами своими, ни приятелями не хотели участвовать в Трибунале, под тем предлогом, что там, где были радзивиловские солдаты, ни один из них не был уверен, что останется живым.

– Пан воевода напьётся, – говорил открыто канцлер, – и тогда на всё готов, и люди с ним есть, которые перед убийством и насилием не отступят. С тех времён, когда Баторием было принято решение основать Трибуналы, у набожного народа был такой обычай, что деятельность каждого Трибунала начиналась с костёла и молитвы.

Кафедральный костёл, обычно с утра до полудня открытый для богослужения, собирал депутатов, юристов, всех находящихся в городе, на торжественную молитву Святому Духу, во время которой была проповедь, в последнее время её обычно проводил монах-пияр; и с 1750 года в костёле происходила торжественная клятва депутатов.

Ксендз Красинский выпросил себе у князя, что будет ждать до десяти часов, потому что ещё льстил себе, что склонит Чарторыйских к договорённости.

В кардиналии тем временем подавали завтрак, а князь с подкоморием, со своими приятелями и гетманом Сапегой готовился к отъезду.

Фантазия этого дня склонила его одеть на это торжество не парадный костюм, но старый наряд воеводства Виленского, который должен был означать, что долгие поколения Радзивиллов предводительствовали на этом воеводинском кресле.

Только делию имел новую, подбитую рысью, с карбункулом под шеей, горящую бриллиантами, такую же другую запонку, стоящую якобы десять тысяч червонных золотых, у перьев на шапке.

Лицо он сделал будто бы весёлое, но под этой маской видны были горечь, гнев и возмущённая гордость. Слова манифестации, прочитанной в костёле, бегали по его голове и докучливо повторялись.

Било десять часов, когда по данному знаку все окружающие князя двинулись к коням и каретам.

Сам воевода ехал верхом, окружённый двором, войском, службой самого разнообразного оружия и цвета, за ним ехала шестиконная позолоченная парадная карета.

Кавалькада была огромная, людей множество, войска, разделённого на кучки, много. Поскольку чего-то ожидали и опасались, весьма многочисленная толпа заполняла улицы, площади, дворы и окна домов.

У некоторых домов, в которых стояли приятели и известные соратники Чарторыйских, были заперты ворота, закрыты ставни, и они выглядели как вымершие.

Но внутри полно было вооружённых людей с заряженными мушкетами, готовых защищаться до конца. Воевода выдал войску самые суровые приказы, чтобы никто не отважился начинать ссору, вызывать и зацеплять обидными словами.

Таким образом, весь огромный кортеж пана воеводы, который занимал площадь между кардиналией, костёлом Св. Иоанна, колокольней и едва мог там поместиться, когда князь двинулся к кафедральному собору, пошёл в определённом порядке за ним.

Нам нет нужды говорить, что то, что принадлежало ко двору воеводы, хоть он сам выступал