Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

собеседник, с интересом выслушав этот фарс, посмеялся над дотошными газетчиками и разочарованным фотографом, а в конце произнес довольно тихо и небрежно:

– А знаете, все же вас выбрали приходским констеблем Биконсфилда.

Ошеломленный, я замер в удивлении; в его глазах я увидел пугающую искренность.

– Но это безумие! – возопил я. – Должно быть, это шутка.

– Даже если так, – ответил тот, оправдываясь, – эта шутка висит на церковных дверях.

Мысли мои были в полном смятении, и я с трудом собрал их воедино. Я не мог вообразить, что современные прихожане могут позволить себе такую грубую шутку. Настало время отчаянных действий, а не полумер. Было ясно, что нужно идти в церковь.

Мы подошли к вратам этого прекрасного и величественного здания, и там, действительно, увидели совершенно безумную надпись, что пять человек, включая мистера Г. К. Честертона, были выдвинуты на должность приходских констеблей и по кандидатурам могут высказываться возражения. Что ж, если англичане не утратили огня, горевшего в них на протяжении всей истории, эти возражения будут незамедлительными и исчерпывающими.

На обратном пути мой друг ободрял и утешал меня, расхваливая эту должность, что тяжким грузом свалилась мне на голову. Затем я получил письмо от доброжелателя, где растолковывались многие термины, за что я очень ему благодарен, несмотря на то, что объяснения эти были немного запутанными. Единственное, что я ясно запомнил из этой вереницы правил, – это то, что я не должен покидать пределы своего округа, «за исключением погони за преступником». Я могу поддаться соблазну вскарабкаться на усеянную железными пиками стену Мидллсекса – но только если на моих глазах туда кинется прыткий грабитель. Я могу хоть каждый день резво скакать через Темзу в Беркшир – но только если прямо передо мной будет бежать пыхтящий двоеженец. Что ж, я могу серьезно и даже торжественно обещать, что в обычных, не экстраординардных случаях не допущу подобных импульсивных проступков.

Не будем подробно останавливаться на обязанностях, потому что их попросту нет, на окладе – потому что нет и его, равно как и на обмундировании – потому что, увы, его тоже не предусмотрено (единственное, о чем я и правда сожалею). Но если мы посмотрим на само явление и на то, как такая дикая шутка – превращение писателя в констебля – стала возможной, мы можем обнаружить некоторые курьезные и интересные обычаи из жизни старой Англии. Появление приходских констеблей восходит к эпохе отсутствия официальной и эффективной полиции, которая также была и временем расцвета местного самосознания и самоуправления. Короче говоря, приходские констебли – реликт тех лет, когда еще не было констеблей в их сегодняшнем понимании, но были приходы. От самой традиции их назначения веет освежающей стариной: согласия претендентов (как и в моем случае) даже не спрашивают. Это отсылает нас к тем восхитительным временам, когда стремление служить своей стране не было нелепым, когда титул пэра не покупали скотоводы, когда пустая болтовня не была путем к безбедной праздности.

Вне всяких сомнений, быть констеблем – достойно и почетно, так же как почетно и достойно быть присяжным, ибо быть присяжным – это быть судьей. Но наиболее средневековым (то есть наиболее человеческим) в нашей судебной системе является тот очевидный факт, что каждый добрый человек будет более заботиться о своих детях или волах, нежели о кодексах и столпах закона, и именно поэтому его приходится принуждать становиться присяжным. Возможно, именно это имел в виду Христос, когда в притче о Царствии Небесном говорил о царе, который послал слуг своих на распутья дорог и повелел собрать всех, кого найдут, на брачный пир; возможно, подразумевалось, что если вы хотите, чтобы пришли простые смертные, их надо позвать и даже вызвать. Быть может, это верно в отношении Царства Небесного, но это безусловно так в отношении царства земного. Другие методы бросят нас в руки тех вульгарных и амбициозных людей, которые приходят незваными, – людей, которые уже уничтожают Англию.

О другом своем выводе из этой истории я могу говорить очень долго, и поэтому скажу очень коротко. Приходской констебль, назначаемый советом округа, – одно из немногих напоминаний о некоей очень естественной идее самоуправления, которую современной науке и морали очень трудно сохранить. Пока что я выскажусь так: что жители таких злачных мест, как Хокстон или Вайтчепел, отдали бы за то, чтобы хотя бы косвенно контролировать выбор полицейского, стоящего на углу улицы?

Перевод Людмилы Мининой

Искусство быть герцогом

Герцог де Шамбертен-Поммар был маленьким, но живучим обломком истинно аристократического рода, члены которого в массе своей оставались атеистами вплоть до времен Французской революции, но после этого достопамятного события (выгодного с разных точек зрения) сделались очень набожными. Он был роялистом, националистом и абсолютно искренним патриотом в том особом стиле, который характеризуют непрерывные заявления не столько об опасности, которой подвергается его родина, сколько о полном ее крахе. Он писал в роялистские газеты бодрые статейки, озаглавленные «Закат Франции», или «Последний крик», или еще что-то в этом роде, в пароксизме патриотического восторга расцвечивая последними штрихами полотно, на котором кайзер ехал по мостовой, попирая тела распростертых на ней парижан. Он был довольно беден, да и у всей его родни не было ни гроша. В обеденное время, устремляясь быстрым шагом к одному из маленьких открытых кафе, он ровно ничем не отличался от окружающих.

Живя в стране, где не существовало аристократии, герцог Поммар был о ней крайне высокого мнения. Он тосковал по мечам и величавым манерам своих дореволюционных предков – пусть большинство из них считало себя (в теории) республиканцами. Но с куда более практическим пылом он обращался к той европейской стране, над которой не реяло трехцветное знамя, где отсутствовало грубое уравнение перед лицом государства.