Господа офицеры и братцы матросы - Владимир Шигин

Не без удивления выслушал я монолог адмирала. Куда девался тон простака, которым Павел Степанович беседовал с мичманами наверху по вечерам? Откуда взялись этот огненный язык и увлекательное красноречие? Эти вопросы задавал я себе, выходя из адмиральской каюты совершенно вылеченный от припадка нравственной болезни, с которой вошел в нее. Как опытный лекарь, Павел Степанович умел подать скорую и верную помощь; а это было ясным доказательством того, что он был великий моралист и опытный морской педагог…»

Что и говорить, в литературизированных воспоминаниях В. Зарудного адмирал Нахимов предстает перед нами не только как флотоводец, но и как внимательный и рачительный воспитатель молодых офицеров.

Ну, а как жили адмиралы на кораблях в море? Каюта-салон командующего эскадрой обычно располагался в кормовой галерее линейного корабля и представляла из себя, как правило, две смежные каюты. Первая – достаточно просторное помещение, где происходили совещания, там же накрывались столы для гостей, также во время походов там за рабочим столом работал сам адмирал. Помимо салона имелась еще и небольшая выгородка, где стояла кровать, шкап, висели зеркало и рукомойник. Однако отдельное большое помещение – непозволительная роскошь даже для флагмана. Поэтому в адмиральский салоне всегда было установлено несколько тяжелых орудий, которые защищали корму корабля. В обычной обстановке их, как могли, драпировали, а во время учений и в боевой обстановке приводили в готовность. Норматив приведения «адмиральских» пушек в боевую готовность был достаточно жесток – не более пяти минут. Так что повседневная жизнь командующих, как и их подчиненных, проходила бок о бок с опушками и ядрами.

Из воспоминаний адмирала И. И. фон Шанца: «Мы стояли на якоре в Юнгферзунде, откуда флагман (в адмиральском чине – В. Ш.), при первой возможности намеревался идти в Ганэуд. С вечера задул ровный попутный ветер, обещавший быть постоянным, – вследствие чего мне было приказано разбудить капитана с рассветом. По тесноте помещения, флагман с капитаном занимали одну кормовую каюту, где они часто проводили время до двух или трех часов ночи в нескончаемых разговорах, оживлявшихся по мере того как опоражнивались стоявшие перед ними стаканы пуншу. Так случилось и в тот вечер, когда я получил приказание разбудить капитана, уже пробило две склянки, а я, шагая по палубе, все еще видел через светлый люк, горевший в каюте огонь. Не знаю, успели ли они основательно уснуть к тому времени, как я спустился в каюту, только помню, что когда я вошел и с громким голосом стал будить Якова Аникеевича, флагман проснулся и, к величайшей моей робости, заспанным голосом сказал: «Любезный Яков Аникеевич, стоит ли вам выходить наверх, ведь Иван Иванович знаком с фарватером, он с помощью лоцмана сумеет повести бриг, а мы в это время успеем выспаться наверняка». По-видимому, капитан вполне разделял его мнение, потому, что в ответ на слова флагмана, сказал своим флегматическим, спокойным голосом: «Ну, и с Богом! Сделайте-ка сигнал отряду. Потом снимайтесь с якоря и ступайте в Ганэуд, только не зевайте, чтобы не попортить по дороге каменьев». Такие явные знаки доверия обоих начальствующих лиц пришлись мне как нельзя более по душе. С радости я выбежал наверх и, облеченный полновластием, принялся распоряжаться по-своему».

Обедали командующие обычно в шесть-семь часов вечера. На столе всегда имелось несколько бутылок хорошего вина. С адмиралом обычно обедал и командир флагманского корабля, исполнявший одновременно и обязанности флаг-капитана командующего. Кроме него многие адмиралы часто приглашали к своему столу свободных от службы вахтенных начальников и кого-нибудь из мичманов, а потому обед имел помимо всего своей целью и дело воспитательное. По воскресеньям офицеры флагманского корабля, наоборот, приглашали командующего отобедовать к себе в кают-компанию. От этого приглашения не было принято отказывался. Российские адмиралы всегда придавали большое значение общению с подчиненными в неслужебной и поэтому в весьма непринужденной обстановке, каковая обычно складывалась за обеденным столом. Командующие эскадрами в море, как правило, время от времени поднимались из своей каюты наверх, чтобы оглядеть походный ордер эскадры и передать капитанам необходимые сигналы. Если обстановка была сложной, то им приходилось порой сутки и более находится на шканцах. Если же погода благоприятствовала, то при надежности и опытности командира корабля адмирал мог и заниматься своими делами, особо не вникая в вопросы управления кораблем.

Вот, к примеру, описание достаточно типичного поведения командира отряда кораблей капитан-командора Игнатьева, сделанное известным путешественником и литератором Павел Свиньиным: «Иван Александрович (Игнатьев – В. Ж), как добрый христианин, отслужил благодарственный молебен Спасителю, под благодатною десницей коего мы совершили плавание с необыкновенным счастьем: на целой эскадре не было ни одного умершего или ушибленного и весьма мало больных, не разорвало ни единого паруса, не порвалась ни одна веревочка, согласие и тишина ничем не нарушились. Надобно отдать справедливость попечительности и неутомимости командора; он беспрестанно наблюдал в походе движение каждого корабля эскадры своей, нередко вставал ночью и приказывал каждому по одиночке показывать места свои; при удобном случае осматривал корабли, входил в малейшие подробности, узнавал, довольны ли люди командирами и в то же время очень часто посреди похода делал экзерциции и приказывал обучать стрелять канониров из пушек, а матросов в цель. На гардемаринов обращал особое внимание; всем капитанам строго приказано было наблюдать за поведением их и доставлять способы к продолжению учения. У себя, в своей каюте, учредил для них класс, в коем штурман проходил с ними математику поутру, а я после обеда французский и русский языки. Мне весьма было приятно содействовать небольшими познаниями моими благородным стараниям сего почтенного начальника. Многие называли его строптивым, беспокойным, но теперь на деле увидели плоды сих качеств… Неправду бы я сказал, если бы стал жаловаться на скуку. Не смотря на бесконечность и однообразие моря, я нахожу беспрестанно новые, любопытные для меня предметы и занятия. Ив. А. (Игнатьев – В. Ш.) имеет прекрасную библиотеку, богатую всякого рода книгами; особливо вояжами. И нынешний раз он купил в Лондоне, что только было в сем роде лучшего и нового».

Среди российского адмиралитета было немало весьма оригинальных и интересных людей. Вот описание времяпровождения весьма известного вице-адмирала Меккензи, который первым начал обустройство Севастополя, сделанное адмиралом Д. Сенявиным: «Зиму провели мы довольно весело. Адмирал назначил для благородного собрания большую пустую магазейну, все и скоро мы в ней к тому приготовили, музыка своя, угощение сделали дешевое и мы три раза в неделю бывали все вместе. В свободное время занимались разными охотами, имели хороших борзых собак (после отъезда хана); и так, день в поле, другой с ружьем за дичью или ловили рыбу неводом, удили, переметом и острогою…

Ко всему этому, адмирал наш очень любил давать празднества и беспрестанно веселиться, это была также страсть его. В каждое воскресенье и торжественные дни у него обед, а ввечеру бал. Ни свадьба, ни крестины и даже похороны без присутствия его не обходились, везде он бывал, а потом все у него общаются и танцуют всегда почти до рассвета. Нельзя пересказать до какой степени мой адмирал был весельчак и вместе с тем проказник. Например, случились в Георгиевском монастыре похороны супруги графа М. В. Каховского (командующий российских войск в Крыму – В. Ш.). Граф, не желая иметь из посторонних никого участником горести своей, он никого и не просил на похороны, но адмирал мой, узнав только о том, тотчас в коляску, меня посадил с собою и мы прискакали к самому времени погребения. От начала и до конца печальной сей церемонии адмирал горько плакал, потом всех, кто тут случился, просил к себе обедать. Граф отказался, а отец Дорофей, архиепископ Таврический, охотно приехал и еще несколько других чиновников. Семга за стол, певчие пели самые умилительные концерты, а музыка играла подобно им самые трогательные штуки. До половины обеда все были в глубоком молчании, а если и начинали говорить, то не иначе как с сердечным вздохом и весьма тихо. Между тем вино вливалось в рюмки безостановочно и под конец обеда заговорили все громко, шутливо и даже с хохотом, встали из-за стола, готовы уже были и потанцевать. Адмирал при поцелуе руки у владыки Дорофея, благодарил за посещение и просил позволения спеть певчим песенку. Владыка при тяжком вздохе благословил певчих и сказал адмиралу: «И вправду, ваше превосходительство, не все же горе проплакать и потужить, скоро ли, коротко и мы отправимся вслед за покойницей». Певчие запели отборные сладострастные малороссийские песни, музыка загремела и пошла потеха. После кофе и ликеров адмирал весьма вежливо спросил отца Дорофея, не противно ли будет, если сегодняшний вечер посетят дамы и танцевать. Благочестивый отец отвечал, что ему весьма приятно будет видеть дам и девиц забавляющихся весело и приятно. Отец Дорофей сам любил светские забавы, разумеется, позволительные сану его. Посмотрите теперь на эти проказы: поутру – плач, а ввечеру – бал. Не правда ли, что адмирал наш был весельчак и проказник?