Городской охотник - Алексей Волков

— Не маловато ли? Полтораста тысяч за всю историю человечества?

— Это будут достойнейшие.

— Ну и ладно. Мы отдалились от предмета спора. Я хотел лишь сказать, что Олегу верю больше, чем всем святошам вместе взятым. Мы служим одним силам, и он это понимает. Хоть и называем их по-разному. И ни он, ни я не пытаемся запудрить мозги ближнему. Просто живем, как живется.

— Да, как неразумные животные.

— Почему же? Очень даже разумные. Я всю жизнь, во всех поступках руководствовался совестью. Как и положено человеку. Когда не знал, как поступить, поступал по совести. Да, нажил врагов. И осталось мало друзей. Но так бывает со всеми, кто слушает веление сердца. А Олег… Он ведь тоже крещёный православный. Ходит в храм, изредка исповедуется. А то, что он способен менять свою форму — это и дар, и проклятие. Ликантропия — это прекрасный способ подготовить себя к ситуации, критической для простого человека. Стать сильнее. Быстрее. Обрести запредельную сноровку. Для этого мне, например, надо иметь при себе туеву гору разных отваров и амулетов. Это моя цена. Его цена — непереносимая боль. Ты можешь представить, что твориться в организме человека, когда идет перестройка костей скелета и даже спинного мозга? Не хотел бы я пережить такое. Так что свой звериный облик он с лихвой искупает болью, которая постоянно с ним. Волчий облик — это просто форма, наиболее близкая и удобная Воину Матери Природы. Ты, к примеру, просто Целитель, и тебе не нужно быстро бегать и далеко видеть. Тебе хватает посланного твоим Богом. Вряд ли ты способен понять его или меня. Поэтому давай прекратим дискуссию. Да, забыл сказать, когда Воин Гаи принимает боевую форму, он не утрачивает разума. Даже сохраняет дар к речи. Олег сейчас просто не хочет с тобой говорить. Почему? Спроси сам.

— Как так? — удивлённо уставился на волка священник.

— А вот… так… — пролаял зверь и оскалился, будто улыбаясь. — Думал… все… кругом… дураки?

Монах поставил стакан на землю, отложил бутерброд и истово перекрестился, что-то бормоча про себя.

— Рассказать, как… я стал… таким? — Слова натужно выталкивались через волчью глотку, не приспособленную к человеческой речи. — Я… не просил, как и… он. Волк качнул головой в сторону Алексея.

— После того, как мы с тобой разбежались в универе, помнишь, Лёха? — слова по-прежнему выпадали из пасти, как увесистые камни, но постепенно слушатели стали привыкать к паузам между словами.

— Так вот, — продолжал Олег. — Ты взял академ и куда-то потерялся.

— Да не потерялся я. Просто… уехал. Пришлось.

— Ну да. Я и говорю — потерялся. Так вот, собрал я братву. Я тебе тоже предлагал, Лёха, ты отказался. Стали помаленьку коммерсантов потряхивать. Ну, как это обычно делается: плати за защиту или завтра сгоришь на хрен. Некоторые соглашались, некоторые, таких было немного, решали проверить, как быстро к ним пожарная дружина приедет. Обычно задерживалась. Ненадолго, но хватало, чтоб точка выгорела дотла. Потом этот коммерс становился сговорчивее.

Монах неодобрительно покосился на Олега и покачал головой, от чего жиденький конский хвост забавно закачался за плечами.

Волколак лязгнул в его сторону огромными зубищами.

— Мелкую шелупонь, вроде тех, что трусами да носками на рынке торгуют, не трогали. С них брать нечего. Фиг с одной палатки наторгуешь. Так, на кусок хлеба. Трясли таких, у кого были ларьки, магазины.

Потом кто-то предложил подмять стоянки. Не те, где легковушки на ночь оставляют, а где фуры стопорятся на ночь. Ну предложил. Я подумал и решил: а почему бы и нет. Раз есть маза, так надо по-полной. Стволы у нас были. Народ подобрался не робкий. Понтярщиков порожняковых не было. Отморозков тоже. Не лютовали особо. Три шкуры с народа не драли. Честно крышевали, в общем. Те, кто под нами ходил, платили исправно и жили, не боясь шпаны и отморозков. Бабла хватало. У всех тачки были. Хаты. Телки там и прочий марафет, кому надо. Правда, торчков у меня в бригаде не было. Они… беспонтовые. И своих продадут за дорогу кокса, и к зверствам излишним у них тяга.

Ну так и решили мы с бригадой пощупать Ашота Равзавнова. То ли азер, то ли армянин. Хрен его знает. Он тогда держал стоянку на Каширке. Наехали мы на него тяжёлым танком. А он нас по матери обложил, быков своих черных с пушками и пиками натравил. Те же отморозки беспредельные. Им что трахать, что резать, один хрен, лишь бы кровь текла. Ну, повздорили мы с ними крепко. Сереге Палёному легкое прострелили, так что половину потом добрые айболиты в Склифе отрезали. Ещё двоих расписали под хохлому.

А вечером того же дня заявились ко мне на хату. Решили меня на бабки выставить. За «беспокойство, моральный вред и ущерб деловой репутации». Ашот долго лясы точил. Понтовался, фраер дешёвый. Короче, застрелился я с ними это дело перетереть за городом. Там, на Подольских курсантов промзона такая есть классная. Задница географии. Ну там и застрелились. На пять вечера. Я со своими в три приехал. Двоих с автоматами усадил в засаду, так, чтоб наши восточные друзья в случае чего под перекрёстный огонь попали. Хотя, какое там «в случае чего». Я их решил валить вглухую. Всех. Чтоб ни одна сука не ушла. Капу загнал в лесок ближайший на дерево с «СВД». Он должен был Ашота валить. Не на глушняк. А так, ноги прострелить. Я с ним сам хотел разобраться.

К пяти часам эти твари подтянулись. Договаривались мы по-честному чтобы. Он десять бойцов, и я десять. Так этот урод весь свой тэйп, наверное, притащил.

— Тэйпы у чеченов, — поправил его Алексей.

— Да по херу. Много их понаехало. Очень много. Хорошо хоть я заранее народ по нычкам отправил. Тех двоих с автоматами, Капу на дерево. Я когда платок уронил, такое началось! Я, Лёха, лучше ничего придумать не смог, веришь? Вспомнил, как ты мне рассказывал про то, как рыцари за платок дамы друг друга в землю вколачивали, и решил, что это братве знаком и будет. Мол, начали.

Ну и пошло-поехало, блин. Страх, что началось. Ты когда-нибудь в людей, живых людей, стрелял? Когда в тебя палят со всех сторон. Нет, не стрелял. Дым, кровища, хрипы, мат.

Наших половину сразу положили.

А тут Капа выступил в сольной партии. Хорошо так выступил, гад. Сначала он Ашота глушанул. Не как договаривались, правда. А намертво. А потом с автоматами вступили бойцы. Положили мы этих нерусей всех. Трупы в тачки запихали и подожгли к чертовой матери, своих собрали, и ходу.

Это мы потом узнали, что эта гнида под легавыми ходила. И с ним там мусоров пара была. Так на них же не написано, что они менты. Мы и их под шумок покоцали. До смерти.

Народ потом кто в бега подался, кто на дно залег. Только один флаг, такое началось, убиться пассатижами.

Волчара, понурив голову, очень по-человечески вздохнул. Речь зверю давалась все легче и легче. Хотя и не был его голосовой аппарат приспособлен к членораздельной речи. Алексея это, в общем, не удивляло. Отец Леонид сидел, вытаращив глаза и уронив челюсть на пол.

— Краснопёрые бивнями землю рыли. Весь МУР на ушах стоял. Там, оказалось, был сынок какого-то из ихних генералов замазан. Ему Капа полчерепа снес, так что еле опознали.

Короче, нашли нас. Заластали. Кого раньше, кого позже. И быстренько осудили. Кому восьмерик, кому чирик. Мне, как лидеру «преступной группировки», впаяли пятнашку с конфискацией. Когда приговор зачитывали, у отца плохо с сердцем стало. Прямо в зале суда. Меня под конвоем в «хату» выводили, а его «Скорая» увозила. Я даже на похоронах у него не был.

Отправили меня в Читинскую область. Лобзиком тайгу валить. Как я там первую зиму пережил — не знаю. Обмороженных было море. У кого ноги, у кого руки. Один баран за лом без рукавиц ухватился, у него в них, видишь ли, руки скользили. Так лом со шкурой от рук отдирать пришлось. Пока воду кипятили, чтобы руки от лома отлить, у него уже пальцы белеть начали. На такой случай у старшего отряда спирт полагался во фляжке. Только куда там. Спирт выжрали, только на делянку вышли. Ну, лом-то мы от него отодрали. Отодрали, а на нем куски шкуры висят. А из ран на руках кровь так лениво сочится. Как из порезов крохотных. До такой степени сосуды померзли.

А по весне нас погнали на новую вырубку. Каторга, а не вырубка. Кстати, на зоне я крещение принял. К нам поп с проповедью приезжал. Видно, подвижника из себя корчил. Заодно и крестил зеков. Но это зимой было. Легче мне не стало. Но всё же… А весной, по яйца в грязи, нас на новую делянку перевели. Кругом болотище, гнус заедает. В тайге, Лёха, знаешь, какой гнус. Нашим комарам и близко не летать. Фуфайку, твари, прокусывают. А мелкая мошка пролазит даже в сапоги. Вечером распухшими пальцами портянку сматываешь, а из неё на пол кровавые комки падают. Мошка раздавленная вперемежку с тиной и кровью.

Был у нас один старичок из местных. А может, и не старичок, просто сморщенный, как печёное яблоко. Тунгус какой-то. Эх… Помню, один раз на яблоню там наткнулись, на полудикую. Так яблоки, веришь, всем отрядом пекли и жрали. Короче. Рассказывал он, что было рядом с тем болтом в стародавние времена какое-то капище ихнего древнего бога с именем «хрена с два выговоришь». Бог тот был воином. Хотя какие там у них войны? Леший их разберёт. А после того, как у них там где-то метеорит упал, капище ушло в болото. А, вспомнил! Кугу-Юмо бога звали. А потом среди урок слух пополз, что тут неподалёку клад древний в болоте. Вроде Золотой Бабы что-то. Откуда взялся — хрен его знает. Только мы там все как с ума посходили. В бега намылились. А куда бежать? Прикинь, я как-то на пихту забрался. Высокая была, зараза. Ветки толстенные до самой верхушки. А верх как будто отломан. Так я залез, по сторонам глянул, и веришь, Лёха, очко заиграло не по-детски. Сколько глаз видит — тайга. Не нашему лесу чета. Такая глушь, что по ней пять километров в день пройти — подвиг. Нет, от погони, конечно, уйти там можно. Только куда идти, если даже не знаешь, где ты есть?