Танцы с королями - Розалинда Лейкер

По пути они без умолку болтали о светских новостях, последних событиях при дворе и общих знакомых. Миновав последний лестничный пролет, они оказались у фонтана Латоны, который играл собственную музыку, выводя лирические рулады. Хрустальные струи холодной воды поднимались высоко в усыпанное звездами морозное небо, а мелкие брызги, вспыхивая в свете фонарей, окружавших фонтан со всех сторон, образовывали легкую золотистую вуаль. Они остановились здесь, и Сюзанна с горечью подумала, что любой уголок Версальских садов в любое время суток прекрасен, романтичен и словно создан для любви.

— Сюзанна, — нежно сказал Огюстен. Даже одно это имя, произнесенное в такой обстановке, заставляло трепетать ее сердце.

Когда он взял ее за руку, она повернулась и с удивлением поняла, что не может противиться ему. Огюстен привлек ее к себе и посмотрел в глаза. Затем он сильно, чуть ли не грубо сжал Сюзанну в объятиях; их губы встретились в страстном поцелуе. Вновь вспыхнула страсть, которая постоянно тлела в памяти. В течение нескольких бесценных минут, которые удалось украсть у серого и унылого существования в разлуке с любимым, Сюзанна испытывала безграничное наслаждение, отдаваясь его ищущим, настойчивым губам.

Едва они успели разжать объятия и застыли, неотрывно глядя друг на друга, как в вечернем воздухе прозвучал звонкий, радостный голос Жака, который появился на площадке верхней лестницы и начал спускаться к ним. Сюзанна поспешила навстречу и взяла его под руку, вцепившись так крепко, словно опасалась, что неведомые силы могут оторвать ее и унести.

— Какой превосходный вечер, — заметил Жак, глядя на звезды. — Думаю, мы еще успеем прогуляться, прежде чем Сюзанна должна будет вернуться к ужину.

В этот день ее пригласили к королевскому столу: трапеза обычно начиналась в десять часов вечера в большом приемном зале. В соответствии с древней традицией, бравшей начало в глубине веков, подданные короля имели право видеть его в любое время и подавать ему любые петиции, если на то было серьезное основание. Люди часто приезжали из самых дальних уголков страны; иногда это были целые семьи, проделавшие нелегкий путь, разместившись в нескольких каретах, для того, чтобы попасть в ту или иную королевскую резиденцию и увидеть монарха и его окружение. В целях соблюдения этого древнего обычая на каждый ужин в помещение допускалось несколько простолюдинов, почтительно наблюдавших за тем, как король и члены его семьи поглощают различные яства. Однако большую часть зала все же занимала знать, набивавшаяся туда так плотно, что от дыхания толпы едва не гасло пламя свечей. Почти всегда за стол приглашали нескольких дам. Причем все они обычно сидели на табуретах. Там было лишь одно кресло, обитое красивой красной парчой, и только король имел право занимать его.

Жизнь Людовика XIV следовала строго заведенному порядку, и обедал он всегда ровно в час дня вместе с королевой в присутствии знати и принцев крови. Король отличался аппетитом, сравнимым лишь с аппетитом Гаргантюа, но при этом совершенно не толстел и не нуждался в очищении кишечника, средству, которое королева признавала чрезвычайно полезным для ее организма. Ужин считался легкой едой, и за ним, как правило, подавали три главных блюда с пятью или шестью промежуточными. Длился он сравнительно недолго, что было очень важно для Людовика, поскольку в это время его обычно донимали всякими просьбами. Как только в беседе за столом наступала пауза, всегда находился какой-нибудь придворный, припадавший к королевским стопам и жаждавший привлечь внимание монарха к своей просьбе. Король неизменно проявлял исключительное терпение и во время пережевывания пищи выслушивал челобитчиков до конца. Частенько он откладывал вилку в сторону и отправлял пищу в рот пальцами, в паузах между блюдами тщательно вытирая руки о чистую белую салфетку. В течение всего ужина с галереи звучала скрипичная музыка, специально подобранная для этого случая. Она помогала всем остальным скоротать время. Это было немаловажно, ибо с трудом подавляемые зевки были обычным делом.

Когда ужин закончился, Сюзанна встала со своего табурета одновременно с королем и сделала реверанс — так же, как и другие женщины; их юбки взметнулись и раскрылись, подобно разноцветным лепесткам. Людовик поклонился и улыбнулся им, прежде чем удалиться из зала. Огюстен, стоявший у двери, видел, как Жак подошел к Сюзанне и, почтительно и нежно обняв ее за талию, увел. И опять Огюстен подумал о том, насколько проще была бы его жизнь, не доведись ему встретить Сюзанну.

И все же утром на месте сбора охотников он лихорадочно всматривался в многолюдную толпу, надеясь хотя бы издали увидеть дорогое лицо, и не почувствовал на себе последнего напряженного взгляда рыжеволосой девочки, взгляда, который она бросила через плечо, когда мать, по виду обычная крестьянка, тащила ее за руку прочь.

Маргарита поняла, что с этого момента в ее жизни наступил новый этап. Она постепенно начала мыслить иными категориями, присущими более зрелому возрасту, и занялась самообразованием с помощью книг Мари Принтемпс. Изменилось и ее отношение к работе: вееры сразу стали намного изящнее и красивее. В ней проснулся талант художницы. Казалось, что произошел некий странный толчок, открылась какая-то дверь, и теперь Маргарита вышла и стала, наконец, на ту тропу, по которой ей суждено было идти до конца. Она узнала жизнь и не тешила себя иллюзиями. Слова матери о том, что надежды на брак с Огюстеном Руссо не сбудутся, — по крайней мере, первое время — были выслушаны ею молча. Для нее это не было неожиданностью. Она прислушивалась к разговорам, а по Версалю часто циркулировали разные сплетни. Это воспитало в ней способность к трезвому практичному мышлению. Предупреждением стало и то, что случилось с робкой и доверчивой Мари Принтемпс. Маргарита решила, что у нее все будет иначе, что бы там не нафантазировала за нее мать.

К явному огорчению Жанны, Маргарита за последние три года еще больше вытянулась, а ее внешность (хотя она все время казалась очень милым ребенком) стала довольно необычной и пока еще была далека от общепринятых канонов прекрасного. В ее облике напрочь отсутствовала симметрия, без которой красота немыслима. Нос был слишком длинным, подбородок слишком твердо очерченным, а припухшие губы — такими красными, что можно было заподозрить Маргариту в том, что она водит дружбу с версальскими проститутками. Но самые большие неприятности доставляли волосы, упрямо не желавшие рассыпаться нежными шелковистыми волнами, которые Жанна всегда рисовала в своем воображении. Кудряшки торчали в разные стороны, и их невозможно было расчесать гребнем и привести в хоть какое-то подобие порядка. Что касалось цвета волос, то он был просто ужасен: темно-красный с медным отливом. Зубцы гребней обычно ломались, приводилось пользоваться щеткой, в результате пышное облако из мельчайших локонов и отдельных волосков отказывалось укладываться в аккуратную прическу. За всю свою жизнь Жанне никогда не приходилось видеть человека с такими жесткими волосами и такого странного цвета. Порывшись в памяти, она припомнила, как ее бабушка рассказывала о том, что много лет назад у кого-то в их роду волосы тоже торчали в разные стороны как у ведьмы.