Любовные утехи богемы - Вега Орион

И тогда Стендаль ощутил, что он счастлив. «Это было первое настоящее утешение тому горю, которое отравляло мне жизнь, лишь только я оставался один. Конечно, в то время, в 1821 году, мне не было и 20 лет».

Стендаль столкнулся с одной из них и впоследствии хранил воспоминание (так помнят какую-нибудь прекрасную мелодию Россини) о том, как напевно она произносила: «Ви хотеть переспать со мной?»

История эта повторится позже с Марселем Швобом. Одну из английских женщин для удовольствий он представлял то больной, то умирающей, то безутешной в мерзком лондонском борделе, и она привлекала к себе всю жалостливую любовь его сердца. Эта душераздирающая история послужила примером для Монели в «Книге Монели». Ее прообраз объяснила рассказчику, что таковы «маленькие проститутки» и что они могут появляться только в тот момент, когда человек несчастен: «Когда вы перестаете плакать, они больше не осмеливаются смотреть на вас». Расплатившись своей сострадательной работой, они возвращаются в свой мрак, то есть, может быть, возвращаются к пороку. Но тогда, когда они склоняются над несчастным, они на мгновение будто бы снова обретают свою непорочность: «Они вышли из темного тупика, чтобы подарить поцелуй сочувствия под светом фонаря на улице. В этот момент они божественны. И нужно позабыть все остальное». Леон Доде рассказывал, что, находясь в Лондоне вместе с Марселем Швобом, он был свидетелем того, как Швоб отдал пять луидоров из тех десяти, что находились у него в кармане, девушке на Черинг-Кросс, «худой, в лохмотьях, но изящной и белокожей, которая напомнила ему Анну из «Исповеди опиумиста». Он рассердился на меня, когда я сказал ему, что этот подарок, навеянный литературным воспоминанием, был чрезмерно большим».

Хотя в наши дни образ Монели может показаться не совсем состоятельным, его эмоциональное насыщение было очень сильным. Это и оказало влияние на сознание молодежи того времени. Воспитательное воздействие только усилилось из-за неоспоримых художественных достоинств книги.

Последней жертвой лондонской фантасмагории оказался Поль Моран, который так выражал свою ностальгию, уже в начале этого века: «Я не имел бы ничего против узнать получше эти «беспорядочные дома», как называл их английский закон, которые пришли на смену bagnios Карла II, seraglios XVIII века». Сюда в один из вечеров попала Кларисса Гарлоу, вместе с «нехорошей репутацией» Реставрации; сто лет назад они жили в Пэлл-Мэлле за красными фонарями. Сады удовольствий с их гротами и комнатами со скелетами, чтобы сделать любовь более веселой, притоны Сохо, из которых самый знаменитый «Белый дом» уступил свое место дому «Кросс энд Блэквелл» (а уксусный запах пикулей сменил кислый запах туалета).

Если сегодня такие закрытые заведения и существуют, то они робко прячутся в богатых кварталах позади какой-нибудь вывески массажистки, врача, преподавательницы танцев или маникюрши.

(«Подростки, мы уже испробовали этого преступного маникюра! В первый раз нам слегка подрезали ногти, во второй раз чуть сильнее, а в конце дня у нас уже не было ногтей, однако с нами ничего из-за этого не случилось»).

Всем хорошо известна история: поражение 1870 года, уланы, бесчинствующие в деревнях, героическое сопротивление единиц и трусость большинства. Во дворе нормандской гостиницы в Руане запрягают лошадей. Дьеппский дилижанс отправляется, несмотря на снег, который падает, не прекращаясь. В тесном и холодном дилижансе все осуждающе смотрят на Пышку, имеющую дурную репутацию; жены находящихся там мужчин прячут взгляды. Но так как голод берет свое, все эти люди, засахаренные в принципах и религиозности, набрасываются лицемерной снисходительностью на корзинку с провизией, которую добрая Пышка предложила им.

Когда немецкий офицер, задержавший их на одной из остановок, заявил им, что они смогут отправиться в путь только после того, как Пышка переспит с ним, все начинают выдавать себя за настоящих честных мужчин и женщин, и занимают сторону патриотических чувств их спутницы-шлюхи. Но вскоре из-за своего рода карантина, в котором они оказались, эти добрые люди начнут оказывать на нее все более сильное давление. В результате Пышка жертвует собой ради общего дела и отдается солдафону. А на следующий день в наконец-таки освобожденном дилижансе, которая тронулась с восходом солнца, все эти люди, позабыв о тех лицемерных словах, которые они говорили накануне, повернутся к ней спиной, слишком счастливые из-за того, что могут теперь продемонстрировать свое презрение осязаемым поступком, который помог бы им позабыть то, что они сделали совсем недавно. В своей подлости они дойдут до того, что станут есть без нее, совершенно ее не замечая, ее, которая осталась без провизии, так как села в дилижанс в самый последний момент из-за своей жертвы. И Пышка будет плакать, совсем тихонько, от нанесенного ей оскорбления и гнева по поводу этой демонстрации человеческого свинства.

Этот рассказ, «потрясающий до глубины души и неприятный для буржуа», приведет в восторг Флобера, который напишет Мопассану: «Постарайся написать десяток таких сказок, и ты будешь человеком». Тургенев, который говорил, что у молодого Мопассана совсем нет таланта, изменит свое мнение после того, как прочитает полторы тысячи строк этой новеллы.

Пышка будет первой в той галерее проституток, которые так много сделают для славы Мопассана. Сестер Пышки мы будем встречать повсюду, узнавая их по деревенским лодыжкам и запястьям, их недалекости, алчности, их порочности, но в то же время и по величию их души и изяществу, в «Доме Телье», «Мадемуазель Фифи», «Мухе», «Сестрах Рондоли», «Кровати 29», «Подруге Терпению», «Одиссее одной девицы», «Вечеринке», «Порте», «Знаке», «Двадцати пяти франков лучшей» и других. Все это очаровательные создания, милые рулевые. Худые или тучные, похожие на скелеты или толстозадые, лесбиянки, гризетки или портовые шлюхи, Мими или Нини — все они вышли из прелестной новеллы.

«Вы жалуетесь на дур женщин, что все они однообразны! — писал Флобер Мопассану. — Есть очень простое средство — больше ими не пользоваться». Несомненно, так, но именно благодаря тому, что он шлялся по борделям, пивным и домам свиданий, Мопассан обогатил французскую литературу поразительной галереей, словно живых девочек, более разнообразной и красочной, чем галерея Пале-Рояля. Эти девочки, особенно если сравнить их с тонкими распутницами иностранных литератур: блудницами английской литературы XVIII века, обитательницами притонов русской литературы и литературы американской, — оказываются даже более чем живыми. Куртизанки приносили Мопассану счастье: они сыграли свою роль в том, что за границей Франции его популярность оказалась большей, чем на его родине.