Посол мертвых - Аскольд Мельничук

Оставаясь временно без работы, Ада сидела дома с братом, который целыми днями пил и смотрел телевизор. Она стала отгораживаться от внешнего мира. По мере того как каждый из членов семьи все больше погружался в свои фантазии, квартира Круков постепенно превращалась в форт одиночества. В конце концов, по словам Алекса, Адино отшельничество стало таким абсолютным, что зеркала обиделись и перестали отражать ее. Он заметил это, когда вошел в ее спальню, чтобы сообщить, что уходит из дома. Она лежала, свернувшись калачиком, на своей двуспальной кровати, с которой не вставала порой целый день, ее глаза не мигали, губы были бледны.

- Мама, - сказал ее длинноволосый отпрыск, - я скоро уеду.

Она продолжала лежать неподвижно, глядя в потолок, и, казалось, не дышала. Выходя из комнаты, Алекс мельком взглянул в зеркало: в нем кровать была пуста.

- Мама, встань, поешь что-нибудь. - Ада не пошевелилась. Что было

делать? - Мама, прекрати. - Алекс чувствовал, что, если сейчас не уйдет, взорвется, как Пол.

Она не хотела его отпускать, но сказала:

- Оставь меня в покое.

Испуганный, Алекс выскользнул за дверь и пошел к Виктору. Тот сидел в своей комнате, уставившись в старый черно-белый телевизор.

- Выпьешь? - спросил Виктор.

- Конечно, - ответил Алекс.

Виктор налил ему стакан водки и стал слушать то, что рассказывал Алекс. Потом встал и начал вертеться. От его вращения у Алекса закружилась голова и злость растаяла от смущения.

XI

Однажды, когда я учился уже в выпускном классе, субботним апрельским утром отец, собравшийся в Рузвельт навестить бывшего пациента, прихватил меня с собой. Я заявился к Крукам без предупреждения. Дверь открыла Адриана с сигаретой в руке. Черные тени залегли у нее под глазами. Узнав меня, она улыбнулась и сказала:

- А его нет. Но ты входи.

В гостиной она усадила меня на жесткий стул. Шторы были задернуты. Из соседней комнаты доносился кашель Виктора. Квартира пропахла табачным дымом. Тогда я впервые увидел обои с картинами охоты, наклеенные в честь Антона. Глядя на Адриану, я с трудом узнавал красавицу, которую всего пять лет назад так импульсивно поцеловал. Тем не менее ее присутствием была пронизана вся комната. Это от него трепетали занавески, а стул в знак уважения к ней стоял прямо, как на параде. Хоть она не сказала еще ни слова, ее глаза - так похожие на глаза Алекса - сверкнули, словно она услышала мои мысли.

- Ты напоминаешь мне Антона, - сказала она. От нее пахло вином.

- Поэта?

Казалось, из их памяти напрочь стерлось воспоминание о его достопамятном провале. Я пожал плечами. Сравнение с поэтом мне не импонировало. Вот если бы с рок-звездой или, может быть, с астронавтом...

- Твоя мать может тобой гордиться, - заметила она.

Я смущенно отвел взгляд и вернул комплимент:

- Алекс - хороший художник.

Она посмотрела на меня так, словно я был объектом эксперимента, с которым у нее возникли трудности.

- Меня когда-то называли Жирафой... - Она тихо рассмеялась и, протянув руку, погладила меня по коротким волосам. Я вздрогнул. Отец водил меня к парикмахеру и велел стричь под "ежик". Мне вдруг захотелось иметь такие же длинные волосы, как у Алекса.

Виктор снова закашлялся. В нижней квартире кто-то включил радио, послышалась тема из "Травиаты" (мама была страстной любительницей оперы, часто брала записи в фонотеке, и я иногда слушал их вместе с ней).

- Да, ты похож на поэта, - повторила она, прикрыв глаза, в которых полыхнуло пламя.

Воздух был влажным, я почувствовал, как на груди и плечах выступает испарина. Ада отложила сигарету. Ее лицо приблизилось к моему, сквозь аромат душистого мыла я уловил неистребимый запах закусочной. Она взяла мою руку, погладила пальцы, провела ими по своему лбу, потом - по носу, губам, подбородку. И, наконец, положила мою руку себе на грудь, мы оба тихо вскрикнули.

Это длилось всего несколько часов. Впрочем, как считать: время эластично, его нельзя измерить ни минутами, ни песчинками, ни водой, переливающейся в водяных часах. В некотором роде оно не заканчивается никогда.

Мы ощущали то особое волнение, какое сопровождает любой тайный переход границы, понимали, что все, что мы видели и делали до сих пор, отныне изменится бесповоротно, и именно этого хотели: другого мира, переменившегося.

На ней было небесно-голубое платье. То ли ее грудь, то ли моя рука вспотели - помню, что ткань облепила ее грудь. Это была не первая грудь в моей жизни. Другая принадлежала Долорес Гарсиа, которая за месяц до того позволила мне полюбоваться ею в мансарде своего дома. Но эта была несравненно больше и величественней, это вообще было совсем другое дело. Ада приковывала мой взгляд своими зелеными глазами. И случилось странное: ее глаза вдруг распахнулись шире, я рухнул в них, как парашютист в воздушную бездну, и оказался в состоянии свободного парения.

Ее платье упало к ногам, обнажив тело сорокалетней женщины с веснушчатой кожей. Наверное, эта кожа уже немного одрябла, но я этого не замечал, я видел перед собой Атлантиду, место вне времени. Она представилась мне распахнувшимся садом гранатовых деревьев с восхитительными плодами; садом, орошаемым водопадом живой воды, пахнувшим камфарой, нардом и шафраном, аиром и корицей, ладаном. Я собирал мирру и жевал медовые соты, запивая молоком.

Она целовала мои опущенные веки и гладила мои волосы нежно, как кошка, вылизывающая новорожденного котенка. Но, что было важнее всего, она точно знала, о чем я думаю, и я знал ее мысли так, словно они были моими. Я понял, что любовь раздвигает границы разума и освещает все таким светом, в котором ничто, случившееся в прошлом, не остается в темноте. То был великий урок.

Впоследствии мы вели себя так, будто ничего не случилось, правда, я всегда находил предлог отказаться от приглашений Алекса. То много работы, то баскетбол, то моя новая девушка. А потом дело уже было даже не в Аде. Просто мне захотелось забыть о Рузвельте, равно как и обо всех других старых, усталых мирах.

Страдал ли Алекс от моего охлаждения? Чувствовал ли себя преданным? Понимал ли, что я испытываю?

В тот вечер, возвращаясь в Форт Хиллз на автобусе, я мысленно рассматривал случившееся как бы сквозь увеличительное стекло, вспоминал то, что она мне говорила: о бликах на поверхности моря, о своих родителях, о монастыре. Потом она дала мне прочесть рассказ Антона и попросила сказать, чту из того, что она мне поведала, - реальные воспоминания, а что - игра воображения. Она лежала, уставившись в потолок, и говорила тихим бесстрастным голосом, будто не желала присутствовать при том, о чем рассказывала. Война, жизнь у тетки, катание на заснеженном пруду... Потом она открыла мне тайну - об изнасиловавшем ее военном. Мое сердце колотилось о ребра, внутри рождалось странное, жестокое возбуждение.

- Глупо. Это было так давно, - завершила она свой рассказ и, перевернувшись на живот, слизала языком капельки пота с моего лица. Сколько тебе лет? Пятнадцать?

Я не ответил, надеясь, что молчание прибавит пару годков к моей невинности. Она села, закутавшись в одеяло, и заговорила вновь. Обожаю разговаривать, сказала она, но слушать некому. Снова вспоминала родителей, братьев и сестер, иные из которых живы, но она много лет о них ничего не знает. Рассказала даже о Нине.

Алекс в тот день не вернулся домой. Что касается Виктора, то, если он и появлялся, я его не заметил. Когда все было кончено, Адриана оделась и, повернувшись ко мне, слишком потрясенному, чтобы пошевелиться, сказала со строгой, скорее отцовской, чем материнской интонацией:

- Послушай, Николас: ты больше никогда сюда не придешь. Порой для человека открываются некие двери. Потаенные. Двери, о которых никто другой не знает. И не должен знать. Никто и не узнает. То, что случилось, повторить нельзя. Но ты сохранишь это в памяти навсегда. Пусть это греет тебя... - Она улыбнулась игриво, но в то же время, как мне показалось, чуть жестоко.

Наезжая в Рузвельт, я иногда мельком видел ее, но никогда не разговаривал. Тот наш полуденный дуэт превратился в моем воображении в сцену из спектакля, которую я вспоминал долгие месяцы. Годы. Я верил, что люблю ее, и сердце мое страдало. Но я не смел ослушаться. Она велела держаться подальше, и я держался. Постепенно, по мере того, как в центр моего внимания стала перемещаться Долорес Гарсиа, воспоминание стало меркнуть, голова заполнялась более уместными сюжетами. Но Адрианины рассказы продолжали роиться в памяти, как обрывки собственных снов. Они казались настолько необычными, что обязаны были быть правдой, и я никогда не терял надежды собрать их когда-нибудь воедино так, чтобы воздвигнуть исторический свод, под которым в будущем сможет родиться судьба менее трагическая, чем судьба Ады и ее сыновей.

Женщина, которая победила Сталина

I

Я поступил в колледж в Бостоне. Вскоре позвонил Алекс и сообщил, что тоже переезжает на север. У Круков не было принято учиться в высших учебных заведениях, он просто хотел рисовать, однако первым в семье признал, что ему недостает собранности, а Ада слишком оторвалась от жизни, чтобы направлять его. Ему казалось важным быть рядом со мной. Я попросил его позвонить по приезде, но, когда он позвонил, оказался занят и не смог с ним встретиться.