Река твоих отцов - Семен Бытовой

Хорошее дело придумал Николай Павлович.

Охотники на всю зиму уходили в тайгу. Ни радио, ни газет там, конечно, не было. И никаких лекций им не читали. На целых три-четыре месяца отрывались люди от Уськи. Как наступит вечер, сидят в шалашах у костра, трубки свои курят… Вот и пришла учителю в голову мысль соорудить походный клуб.

Поставил на обыкновенную нарту кабину из фанеры с двумя маленькими окошечками. С наружной стороны оклеил ее плакатами, украсил орочским орнаментом. В кабине были разные книжки, газеты, шахматы, шашки, домино. Словом, настоящий клуб на полозьях! Одна собачья упряжка легко везла его по зимней дороге.

Когда агитнарты отправлялись в первый рейс, старики шутили: «И чего только не придумает Николай Павлович! Как бы своим клубом лисиц и соболей не испугал». — «Не испугаю, — отшучивался учитель. — Поможем охотникам план пушнины выполнить! Работа у них веселей пойдет!»

Как раз день выдался солнечный. Выехали в тайгу утром. Учитель доверил Пете остол, а сам ехал в кабине. Петя еще ни разу не бывал на дальних охотничьих зимовках, но упряжка дорогу знала. Подгонять собак не надо было. Они бежали по просеке, а когда уставали, сами останавливались и ложились на снег. Тогда вместе с учителем Петя кормил их, давая каждому псу по вяленой рыбе — юколе.

Приехали на зимовье уже в сумерках.

Люди стали возвращаться с охоты в свои шалаши. Пришел и Анисим Ауканка, Петин отец. Увидев сына, обрадовался:

— А ты как же попал сюда?

— Он у нас директор походного клуба! — сказал учитель.

— Спасибо, Николай Павлович, что сыну моему тоже помог. Теперь, вижу, человеком станет…

Петя похвастался отцу, что правую руку доктор вылечил, что действует она хорошо и всю дорогу гнал он, Петя, упряжку остолом.

— Хочу теперь попробовать пострелять. Никогда еще ружья в руки не брал. Не сумею, наверно.

— А ты попробуй, — посоветовал Николай Павлович, — возьми у отца ружье и постреляй.

— Если промахнусь, стыдно будет…

— А ты заранее не думай, что промахнешься.

— Ладно, попробую. Тут кедровник близко, наверно, белки водятся.

Отец дал ему ружье.

Петя стал на широкие лыжи, подклеенные мехом, пошел в кедровник. Минут через десять раздались два выстрела.

— Стреляет, — радостно произнес отец Пети и посмотрел на учителя.

Вскоре Петя вернулся с добычей — убил двух белок.

— Вот видишь, без промаха, — похвалил учитель. — Два выстрела — и две белки…

Лицо у парня сияло от счастья.

— Николай Павлович, можно мне на каникулы в тайгу ехать? Буду отцу помогать. Белки что? На сохатого пойду!

— Пожалуйста, не возражаю, — сказал учитель. — Ты по тайге соскучился.

— Слышишь, ама, Николай Павлович говорит, что можно.

— Слышу, — ответил тот, — только не забудь из дому ружье второе захватить…

Окончив школу, Петр Ауканка снова затосковал. Надо было заняться каким-нибудь делом, а в Уське ничего подходящего не было.

Вскоре начали поговаривать о строительстве нового клуба, и Николай Павлович посоветовал юноше поехать на курсы культурных работников.

— К тому времени, когда закончишь курсы, построят клуб.

— Боюсь, родители не отпустят, ведь здоровье у меня все еще слабое.

— Посоветуемся с доктором!

К радости юноши Петр Степанович разрешил, но время было упущено, и пришлось еще год провести в Уське. Зато Ауканка за зиму так подготовился, что сдал все экзамены.

…Пришла к Сидоровым повидать своих сверстников Дарья Намунка. Она в свое время окончила в Николаевске-на-Амуре техникум народов Севера. Сколько было волнений, когда первого сентября пришла в лесную школу — и не ученицей, как когда-то, а педагогом!

Уже прозвенел звонок. Ребята сели за парты. А Намунка стоит растерянная у раскрытых дверей, не решаясь войти в класс. Ученики встали, чтобы встретить новую учительницу, а она все еще стоит в нерешительности, прижимая к груди журнал.

Вдруг за ее спиной кто-то тихо и ласково сказал:

— Ну, Дарья Филипповна, что же вы…

Она испуганно обернулась и увидела Николая Павловича.

— Смелее, дорогая, ребята ждут вас, — опять сказал Сидоров и, взяв ее под локоть, проводил к учительскому столу.

Села на краешек табуретки, открыла журнал, проверила, все ли ученики на месте. А когда подошла к доске и взгляд ее упал на парту, где прежде сидела девочкой, опять заволновалась.

Дети ожидали, что она напишет на доске буквы алфавита, и держали перед собой раскрытые буквари. Но, к изумлению ребят, Дарья Филипповна стала говорить о своем детстве, о том, как мать много лет назад привела ее, Дашу, в первый класс и усадила вон за ту парту, где теперь сидит Лена Ауканка.

Намунка понимала, что не так, как это нужно, начала урок, но не могла остановить себя. Слова шли помимо ее воли, а когда неожиданно прервала свой рассказ, испуганно, виноватыми глазами посмотрела на Николая Павловича.

— Что же вы, Дарья Филипповна, остановились? — с мягкой улыбкой произнес Сидоров. — Продолжайте. Дети слушают вас. Желаю удачи. — И вышел из класса…

— А я, Даша, и теперь утверждаю, что твой первый урок прошел чудесно, — подсаживаясь на кушетку к Намунке, сказал Сидоров.

— Ой, что вы, Николай Павлович, мне до сих пор вспомнить страшно. Рассказываю ребятишкам про всякое-разное, а сама со страхом гляжу на вас. Вот, думаю, глупая, что понесла. Я после всю ночь проплакала.

— Неужели?

На самом деле он все знал, потому что чуть свет к нему прибежала расстроенная мать Даши.

— А я стою на своем, — решительно заявил Николай Павлович. — Помнится, ты своим рассказом так увлекла ребятишек, что они ловили каждое твое слово. Пойми, Дарья Филипповна, мы должны учить детей не только наукам, но и жизни. А последнее, думается мне, гораздо трудней. Сложная штука — жизнь! — И посмотрел на молчаливо сидевшую в углу девушку в простеньком платье, с задумчивыми, чуть раскосыми глазами. — Вы согласны со мной?

— Согласна, — тихо, несколько смущенно ответила она.

— Кстати, друзья, прошу познакомиться. Это наша новая учительница. Только недавно из института. И тоже Дарья…

— Иннокентьевна, — подсказала девушка.

— Вот, вот… Дарья Иннокентьевна. Прослышала, что в нашей Уське эвенки живут, и захотела к нам.

— Ведь я сама эвенкийка, — смущенно сказала девушка. — Здесь, правда, все смешалось. Не отличишь эвенка от ороча…

— А вот и Саша Мулинка к нам идет, — говорит Сидоров, увидев в окно молодого ороча в щегольском морском кителе и фуражке с золотистым крабом во всю тулью. — Знаменитый наш моряк…

Судьба у Александра Мулинки сложилась удивительно. После окончания школы он, по совету учителя, уехал во Владивосток в мореходное училище. Он с детства был влюблен в море, не расставался с мечтой стать моряком. И своего добился. Успешно окончив «мореходку» (так он в письмах к Сидорову называл свое училище), Саша был зачислен в торговый флот и совершил на океанском пароходе кругосветное плавание. Много морей и океанов переплыл Мулинка, в десятках стран побывал, а сердцу нет милее родных берегов Тумнина. Вот он и «заскочил» на денек-другой в Уську-Орочскую, благо от порта Ванино, где пришвартовался пароход, всего четыре часа езды пассажирским поездом.

Да, быстро летит время!

Из кухни входит Валентина Федоровна.

— Все — таки интересно, кто же это принес рыбу? Открываю кладовку, а там целая связка хариусов. Кто-то опять тайно подбросил…

— Вот кстати, — смеется Василий Акунка. — А рыба, известно, посуху не ходит. Поэтому разрешите мне отлучиться…

— Правильно, Вася, отлучайся, — в тон ему говорит Мулинка. — Только ненадолго. Одна нога тут, другая там…

Вскоре Акунка вернулся с пакетом.

— Это для встречи друзей! — И поставил на стол две бутылки шампанского.

Появилась закуска: масло, сыр, огурцы, моченая брусника, варенье из жимолости. Потом Валентина Федоровна принесла сковородку с жареной рыбой.

Николай Павлович разлил по бокалам вино.

— Ну, друзья мои, желаю вам удачи в жизни! Аяди биви!

— Аяди биви!

— Будьте здоровы!

Петр Ауканка налил по второму бокалу и уже хотел было произнести тост, но Мулинка опередил:

— А теперь за здоровье Николая Павловича и Валентины Федоровны — наших самых дорогих, самых любимых. За все доброе, что вы для нас, орочей, сделали, — спасибо!

— Аяди биви!

Над тайгой догорал закат. Тумнин громко нес свои золотисто-алые воды на север, в бурный Татарский пролив. Сотни, а может быть тысячи, других горных рек вливались в море, и, возможно, родная река орочей добавляла туда самую малость.

Но как нужна была большому морю и эта живая струя!..

Ее унесла река

1