Дело об убийстве, или Отель «У погибшего альпиниста» - Аркадий Стругацкий

– Стоп! – сказал я. – Он был в шубе?

– Да… в этой своей дурацкой шубе до пят, и на ногах что-то белое… А что такое? – Чадо перешло на шепот. – Это он убил, да? Хинкус?

– Нет-нет, – сказал я. Неужели Хинкус врал? Неужели это все-таки инсценировка? Часы раздавили, переведя стрелки назад… а Хинкус сидел под столом и хихикал, а потом ловко разыграл меня и сейчас хихикает у себя в номере… а его сообщник хихикает где-то в другом месте. Я вскочил.

– Сидите здесь, – приказал я. – Не смейте выходить из номера. Имейте в виду, я с вами еще не закончил.

Я пошел к выходу, потом вернулся и забрал со стола бутылку.

– Это я конфискую. Мне не нужны пьяные свидетели.

– А можно, я пойду к дяде? – спросило чадо дрожащим голосом.

Я поколебался, потом махнул рукой.

– Идите. Может быть, он сумеет убедить вас, что надо говорить правду.

Выскочив в коридор, я свернул к номеру Хинкуса, отпер дверь и ворвался внутрь. Везде горел свет: в прихожей, в туалетной, в спальне. Сам Хинкус, оскаленный, мокрый, сидел на корточках за кроватью. Посредине комнаты валялся сломанный стул, и Хинкус сжимал в руках одну из ножек.

– Это вы? – сказал он хрипло и выпрямился.

– Да! – сказал я. Вид его и какое-то безумное выражение налитых кровью глаз снова поколебали мое убеждение, что он врет и притворяется. Нужно быть великим артистом, чтобы так играть свою роль. Но я все-таки сказал свирепо: – Мне надоело слушать вранье, Хинкус! Вы мне соврали! Вы сказали, что вас схватили в восемь сорок. Но вас видели в коридоре после девяти! Вы будете мне говорить правду или нет?

На его лице промелькнула растерянность.

– Меня? После девяти?

– Да! Вы шли по коридору и свернули на лестничную площадку.

– Я? – Он вдруг судорожно хихикнул. – Я шел по коридору? – Он снова хихикнул, и еще раз, и еще, и вдруг весь затрясся от визгливого истерического хохота. – Я?.. Меня?.. Вот то-то и оно, инспектор! Вот то-то и оно! – проговорил он, захлебываясь. – Меня видели в коридоре… и я тоже видел меня… И я схватил меня… и я связал меня… и я замуровал меня в стену! Я – меня… Понимаете, инспектор? Я – меня!

10

Спустившись в холл, я мрачно сказал хозяину:

– Там Хинкус совсем свихнулся. Есть у вас какое-нибудь успокаивающее посильнее?

– У меня все есть, – ответил хозяин, нисколько не удивившись.

– Инъекцию сделать сумеете?

– Я все умею.

– Вот и займитесь, – сказал я, протягивая ему ключ.

Голова у меня гудела. Было без пяти четыре. Я устал, осатанел и, главное, не испытывал никакого охотничьего азарта. Я слишком отчетливо понимал, что это дело мне не по плечу. Ни малейшего просвета, даже наоборот – чем дальше, тем хуже. Может быть, в отеле кто-то прячется, похожий на Хинкуса? Может быть, у Хинкуса действительно есть двойник – опасный гангстер, маньяк и садист? Это кое-что объяснило бы… убийство, страх Хинкуса, его истерику… Но зато тогда пришлось бы решить вопрос, как он сюда попал, где и как ему удается прятаться. У нас же здесь все-таки не Лувр и не Зимний дворец – у нас здесь «маленький уютный отель на двенадцать номеров; гарантируется полная приватность и совершенно домашний уют»… Ладно, займусь-ка я Мозесами.

Старик Мозес не пустил меня к себе в номер. Он вышел на стук в огромном восточном халате, с неизменной кружкой в руке и буквально выпер меня в коридор своим толстым брюхом.

– Вы намерены беседовать здесь? – устало спросил я.

– Да, намерен, – с вызовом ответил он, густо дохнув мне в лицо сложной и непонятной смесью запахов, – именно здесь. Полицейскому нечего делать в доме Мозеса.

– Тогда лучше пойдемте в контору, – предложил я.

– Н-ну… В контору… – Он отхлебнул из кружки. – В контору – еще куда ни шло. Хотя я не вижу, о чем нам с вами разговаривать. Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве – меня, Мозеса?

– Нет, – сказал я. – Упаси бог. Но ваши показания могут оказать неоценимую помощь следствию.

– Следствию! – Он презрительно фыркнул и снова отхлебнул из кружки. – Ну ладно, пойдемте… – Пока мы шли, он брюзжал: – Часы не могли найти, обыкновенные украденные часы, а туда же – убийство, следствие…

В конторе я усадил его в кресло, а сам сел за стол.

– Значит, ваши часы так и не нашлись? – спросил я.

Он негодующе воззрился на меня.

– А вы что, господин полицейский, надеялись, что они сами собой как-нибудь обнаружатся?

– Была у меня такая надежда, – признался я. – Но раз не обнаружились, ничего не поделаешь.

– Мне не нравится наша полиция, – заявил Мозес, пристально глядя на меня. – Мне не нравиться этот отель. Какие-то убийства, какие-то обвалы… собаки, воры, шум среди ночи… Кого это вы поселили в моей комнате? Я же ясно сказал: весь коридор мой, за исключением каминной. Мне не нужна каминная. Как вы осмелились нарушить договор? Что это за бродяга расположился у меня в номере третьем?

– Он попал под обвал. – сказал я. – Он искалечен, обморожен. Было бы жестоко тащить его наверх.

– Но я вам заплатил за номер третий! Вы были обязаны спросить у меня разрешения!

Я не смог с ним спорить, у меня сил не было объяснять ему, что он с пьяных глаз перепутал меня с хозяином. Поэтому я просто сказал:

– Администрация отеля приносит вам свои извинения, господин Мозес, и обязуется завтра же восстановить статус-кво.

– Нищеброды! – прорычал господин Мозес и припал к кружке. – Но он по крайней мере приличный человек, этот бродяга из третьего номера? Или он тоже какой-нибудь вор?

– Это совершенно приличный человек, – успокоительно сказал я.

– Почему же в таком случае его сторожит этот ваш омерзительный пес?

– Это чистая случайность, – ответил я, закрывая глаза. – Завтра же все вернется в нормальное состояние, уверяю вас.

– Может быть, и покойник воскреснет? – ядовито осведомился паршивый старик. – Может быть, вы мне и это пообещаете? Я – Мозес, сударь! Альберт Мозес! Я не привык ко всем этим покойникам, собакам, божедомам, обвалам и нищебродам…

Я сидел с закрытыми глазами и ждал.

– Я не привык, чтобы к моей жене врывались среди ночи, – продолжал Мозес. – Я не привык проигрывать по триста крон за вечер каким-то заезжим фокусникам, выдающим себя за аристократов… Этот Барл… Бралд… Он же просто шулер! Мозес не садится за стол с шулерами! Мозес – это Мозес, сударь!..

Он еще долго бурчал, скворчал, брюзжал, шумно отхлебывая, рыгал и отдувался, и я на всю жизнь усвоил себе, что Мозес – это Мозес, что это Альберт Мозес, сударь, что он не привык к тому-то, тому-то и проклятому снегу по колено, а привык он к тому-то, тому-то и хвойным ваннам, сударь… Я сидел с закрытыми глазами и, чтобы отвлечься, старался представить себе, как он ложится спать, не выпуская из рук своей кружки, как он, храпя и посвистывая, бережно держит ее на весу и время от времени отхлебывает, не просыпаясь… Потом стало тихо.